Наследие - Джоан Виндж

— Митили… с тобой все хорошо? — Гнев покинул его так же внезапно, как проявился, голос стал спокойнее, словно ласковое прикосновение к ноющим кончикам пальцев.

— Я могу тебе помочь? Я помогу, чем сумею, если ты позволишь…

Она отдернула руку, собралась с силами.

— Я в порядке!

Прошлое и настоящее окружали ее клеткой из раскаленного металла, откуда не было выхода.

Его молчание, казалось, не уступало громкостью прежним словам в пространстве между ними.

— Нет, не в порядке, — проговорил он наконец, в некотором отчаянии признавая за собой слабость, на какую не имел права. — Такое впечатление, что я на этом корабле все время один! — Она не понимала, отчего слова эти звучат так настойчиво — не хотела понимать. — Я чаще с этой гребаной ящеркой вижусь, чем с тобой! Я понимаю, ты меня избегаешь. Но черт же побери, я тебе не давал к тому никаких поводов, разве нет?

— Никаких поводов? А какие мне еще нужны поводы, кроме твоего лица?

Она наконец обернулась и посмотрела на него, пригладив рукой взъерошенные волосы.

— Какого?.. Что это должно означать, Бога ради?

Лицо его дернулось, как от удара.

— Это должно означать, что каждый раз, как я тебя вижу, мне вспоминается происходившее на Второй. — Грубые рывки Сиаманга, вцепившегося в ее одежду, и то, что он хотел с ней сделать, почти успел сделать перед тем, как они выбросили ее на безжизненную поверхность планеты. — Это все случилось оттого, что ты не захотел мне помочь, оттого, что у тебя духу не хватило встать лицом к лицу с Сиамангом. Ты прикрылся мной ради спасения собственной шкуры, и каждый раз, как я тебя вижу, твое лицо мне о том напоминает!

— Ну и что, блин, мне теперь с этим делать? — Он выставил руки перед собой — ладони сжаты в кулаки. — Ты хочешь, чтоб я себя искалечил, а тебе больше не пришлось этого видеть? — Одна рука метнулась к лицу, вцепилась в него, словно он намеревался прорвать пальцами плоть. — Хочешь, я тебе палку дам, которой ты будешь меня избивать? Тебе это нужно? Господи, Митили, ты думаешь, что способна причинить мне больше страданий в мыслях, на словах и делом, чем я сам уже себе доставил? — Руки его упали. — Но это ничего не меняет. Что случилось на Второй, то случилось. Да, я был испуган, я не хотел умирать. Я сделал лучшее, что на тот момент пришло мне в голову, но этого оказалось недостаточно. Я все сделал, чтобы потом искупить свой проступок, но я никак не могу его отменить! Я молил Бога, чтоб ты не снимала обвинений в мой адрес, чтоб я понес наказание!

— Не знаю, почему я так сделала! — Ее голос задрожал от собственной лжи, ведь на самом деле ей было прекрасно известно, почему она не дала делу хода — и никогда не сможет дать. Она помотала головой. — Не сделала. А раз так, то мне… мне придется, наверное, жить дальше с последствиями этого. Придется смириться с тем, что мы на этом корабле одни — и вместе. — Она обхватила руками банку так, словно в той была какая–то жертвенная пища: бессмысленная молитва о взаимопонимании. Потом скованным движением поставила на поднос, услышала, как донышко со щелчком притянулось к намагниченной поверхности, и возжелала всем сердцем, чтобы кто–нибудь так же поступил с ее жизнью, взявшись за нее и наконец зафиксировав в устойчивости. — А что бы ты хотел изменить?

Его губы заходили ходуном.

— Мне нужно… нужно… хотя бы изредка видеть другого человека, в данном случае тебя, потому что здесь больше никого нет. Я не прошу доступа к твоему телу, о нет, Господи… — поспешно добавил он, увидев, как ее рот протестующе приоткрылся, — только есть вместе с тобой. Больше ничего. Если не находишь, что бы мне сказать, просто молчи.

— Ну ладно.

Она кивнула, удивленная внезапно нахлынувшим неописуемым облегчением.

— Наверное, это достаточно честно, — добавила она, зная, что это одновременно правда и неправда. Унесла к столу разогретую еду и устроилась там, не слишком близко от Хаима, но и не подчеркнуто поодаль. Оторвала пластиковую мембрану: зеленые бобы без специй, и только–то. Молча поела, чувствуя на себе его взгляд при каждом глотке. Где–то, подзадоренный тишиной, застрекотал кузнечик. Ее охватила бессловесная тоска. Доев, она унесла банку в контейнер для мусора. Больше ничего разогревать не хотелось. Кивнув в большей мере собственным мыслям, чем Хаиму, она оттолкнулась от стойки и взмыла, как птица, что ищет свободы в полете.

— Увидимся за обедом.

Они увиделись за обедом — и виделись с тех пор по три раза за каждые условные сутки, иногда и чаще, когда Хаим присоединялся к ней в рубке, где Митили выверяла курс на сцену плавного космического балета астероидов Основного Пояса. Она приносила с собой книгу, защищаясь ее присутствием от разговоров, но в основном смотрела на страницы невидяще, а готовила в спешке, не чувствуя вкуса пищи. Д'Артаньян часто брал с собой хамелеона — носил его, как ювелирное украшение, позволял зверьку медленно, с невероятной ловкостью ползать по своей рубашке. Она пыталась не глядеть на ящерку, чтобы не уделять спутнику ненужного внимания.

Но в какой–то момент она предложила ему книгу, принесенную с собой, устав от того, как он на нее пялится, а потом, по необходимости, стала обсуждать содержание — занудные эссе об экологической адаптации с Древней Земли. Она не была уверена, интересен ли ему этот предмет сколько–нибудь сильней, но аппетит к Митили понемногу вернулся, а с ним и нечто напоминающее прежнюю способность к ведению непринужденной беседы.

Тем не менее ни энтузиазма, ни радости по поводу чего бы то ни было она так и не испытала — лишь усталое привыкание к тому, чего нельзя изменить. Аппетит д'Артаньяна между тем становился все хуже, постепенно Хаим перешел на диету из соевого молока и начал глотать какие–то подозрительные таблетки. Он похудел, в уголках рта проявились грустные жесткие черточки. Митили размышляла, не болен ли он, однако каждый раз, как собиралась спросить, ей мешало некое непреодолимое чувство. Она так и не спросила, но прониклась к нему новой неприязнью.

Наконец они достигли внешних окраин Основного Пояса, и она поменяла траекторию