Старатель - Тим Волков

Горбуном. Мы сидели на колодах, молча, потягивая из жестяных кружек густой, горьковатый чай из таежных трав. Тишина была непривычной и густой после дневного грохота воды и людских голосов. Лишь изредка потрескивали угли, да где-то вдали кричала ночная птица.

Я наслаждался этим миром, глядя на отблески огня в черной воде Амура. Успех окрылял, отгоняя прочь все тревоги.

И вдруг Горбун, не поворачивая головы, сказал совсем тихо, почти шепотом, вползающим в эту тишину:

— Место это… нехорошее, барин.

Его слова прозвучали так неожиданно и так не вязались с моим настроением, что я сперва не понял.

— Что? — переспросил я. — Место золотоносное, жила богатая. Какое уж тут «нехорошее».

Горбун медленно покачал головой, его горб отбрасывал на землю причудливую, прыгающую тень.

— Не в золоте дело. Оно… оно здесь столько лет лежало. Никто не трогал. Неспроста.

Меня покоробило. После триумфа с шлюзом, после первого серьезного заработка — эти суеверия… Сначала эвенк наговаривал, теперь вот Кондратий. Словно сговорились.

— Кто, по-твоему, тут есть? Медведь? Тигр? Духи, как Ваня говорит?

Я ожидал, что он назовет того же «Абаахи» или еще какого-нибудь духа, в которых они тут все верят. Но Горбун лишь глубже втянул голову в плечи и снова замолчал, уставившись в темноту за линию костра. Он словно ушел в себя, погрузился в какую-то тяжелую, невеселую задумчивость.

И в эту самую секунду, будто в ответ на его немой вопрос, с реки донесся звук.

Не всплеск рыбы. Не шлепок ветки.

Тяжелый плеск. Словно что-то очень крупное и массивное не то нырнуло, не то вынырнуло. Звук был глухим, влажным. Он прокатился по тихой воде и замер, оставив после себя звенящую, настороженную тишину.

Мы оба разом подняли головы и уставились в темноту, на черную маслянистую гладь реки, по которой расходились круги.

Я посмотрел на Горбуна. Он не шелохнулся, но все его тело выражало предельную собранность. Он не испугался. Он… прислушивался. Как будто ждал, что этот звук повторится.

И в его каменном, непроницаемом лице я впервые с момента нашей встречи прочел не цинизм каторжника и не преданность слуги, а нечто иное — древний, первобытный страх перед чем-то, что было здесь задолго до нас и, возможно, останется здесь навсегда.

* * *

Следующее утро встретило нас прохладой и бодрящим запахом хвои. После вчерашнего успеха люди работали с удвоенной энергией. Но радость была приправлена тревогой, посеянной вчерашним ночным разговором.

Собрав всех, я объявил новые задачи.

— Степан, твоя бригада делится надвое. Первая — Артем, Завьялко, Федот — продолжают работу на шлюзе под началом Кондратия. Вторая — ты и Грива — займётесь вторым шлюзом и укреплением лагеря.

Степан, привыкший лишь к физическому труду, нахмурился:

— Второй шлюз — дело ясное, производительность поднимем. А жилище зачем укреплять, барин? Не понимаю. Крыша есть, дождь не намочит — и ладно. Не в палатах же царских живём.

Толпа одобрительно хохотнула. Оно и понятно — эти люди привыкли к суровым условиям и не видели смысла в излишествах.

Я посмотрел на него строго, вспоминая и леденящий взгляд тигра из чащи, и недавние слова Горбуна.

— Защита нужна не от дождя, Степан. От зверей. Волки, медведи… Нам нужны не дома, а крепость.

По лицам рабочих пробежала тень. Они были готовы к тяжёлому труду, но мысль о постоянной угрозе извне заставила их задуматься.

— Так точно, барин, — наконец кивнул Степан, теперь уже с полным пониманием. — Сделаем. Чтобы ни один зверь не сунулся.

Работа закипела с новой силой. Одни под руководством Горбуна продолжали намывать золото, другие взялись за укрепление лагеря.

Я наблюдал за работой, и на душе стало спокойнее. Теперь наш лагерь превращался в настоящий оплот в этом диком краю. Каждый вбитый кол, каждое укреплённое бревно были нашим ответом тайге, заявкой на то, что мы здесь не просто гости, а хозяева.

Стук топоров и скрежет пил наполняли воздух, сливаясь с вечным гулом Амура. Мы с Степаном и Гривой поднимали и вкапывали очередное толстое бревно, укрепляя северную стену самой постройки. Работа была тяжелой, пот лил с нас ручьями, но на душе у всех было спокойно — дело спорилось.

— Вот так бы всегда, — хрипло выдохнул Степан, вытирая лоб грязным рукавом. — Работаешь, и знаешь, что за труды твои — медяк честный получишь. А не… — он махнул рукой, не договорив.

— А не как раньше? — осторожно подсказал я, вставляя клин для следующего бревна.

Степан посмотрел на меня исподлобья, оценивающе. Потом тяжело вздохнул, будто решившись.

— Да уж, барин, не как раньше.

— А что случилось то? Что ты да такого дошел — в переулках людей грабить начал?

— Докатился я, знаете ли… чего уж и говорить… — он помолчал, прислушиваясь к ритмичным ударам молотка Горбуна у шлюза. — Был я человеком семейным. В деревне под Воронежом. Землю пахал, как отец, как дед. Да господская земля, сами знаете, какая… еле-еле брюхо на ней набить можно было. А тут ещё неурожайные года подряд… голод.

Он замолчал, уставившись в стену тайги, но взгляд его был обращен куда-то далеко, в прошлое.

— Детишки… трое. Мал мала меньше. Жена, Катюха… Хорошая была баба. Терпеливая. С голоду пухли. Я на отхожий промысел пошел, на завод. Уголь рубил. Каторжная работа, но платили. Копейку. Я всё домой, всё домой… А потом… — голос его дрогнул, и он с силой вогнал лом в землю. — Письмо пришло. От соседа. Холера, мол, у вас… Всех… всех скосила. И Катюху, и ребятишек…

В воздухе повисла тяжёлая, давящая тишина. Даже Грива перестал стучать молотком.

— Я… я как с ума сошел. Не помню, как до дому добрался. Одни могилки… свежие… — Степан сглотнул ком в горле, его корявые, сильные пальцы сжали черенок лома так, что кости побелели. — Что мне после этого делать? Зачем? Опоился, как скотина. С завода выгнали. Пошёл по миру. Бродягой. А потом… В порт. А там… знаете, всякое отребье сбивается в стаи. Голод — не тётка. Сначала просто воровал, что плохо лежит. Потом… потом уже и на большую дорогу вышли. Грабили, кто послабее. Совесть, она, знаете ли, когда живот подведён, молчит. Только вот… с каждым разом всё противней себе становился.

Он умолк, переводя дух. Его рассказ был простым и страшным в своей обыденности. Судьба тысяч и тысяч людей, сломленных одной бедой.

— А тут… слух пошел