Старатель - Тим Волков

Все вновь закивали.

— Третье. Еда. Никаких объедков под ногами. Все пищевые отходы — либо в костер, либо закапываем в глубокую яму в стороне от лагеря. Мясо, запасы — убираем в бочки и подвешиваем на высоких, крепких суках. Подальше от наших землянок. Запах крови и еды — это приглашение для него. Мы его больше не шлем.

Я сделал паузу, глядя на них. Самый важный пункт.

— Четвертое. Сторожевая вахта. Ночью спят не все. Двое дежурных у главного костра. Один бодрствует, второй дремлет, но в полной готовности. Сменяемся каждые четыре часа. Все шестеро, включая меня и Кондратия, — в очереди. Ружье наготове, рожок для тревоги на шее. Уснул на посту — подвел всех. Цена такой ошибки — жизнь.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием утреннего костра. План был суровым, он отнимал силы и время, но был логичным и вселял хоть какую-то уверенность.

— Вопросы? — спросил я.

— Нет, барин, — хрипло ответил Степан. — Всё ясно. Дело говорите.

— Тогда за работу. Грива, Федот — за лопаты, копаем ямы для кольев. Степан, Гришка — за топоры. Ваня, обходи периметр, ищи колючки. Кондратий, проверь все ружья, приготовь патроны и дрова.

Лагерь ожил, но это была уже не та, золотодобывающая суета — размеренные, четкие действия осажденного гарнизона, готовящегося к долгой и страшной осаде. Стук топоров, хруст веток, звон жестянок. Мы строили границу между жизнью и смертью. И каждый понимал, что от прочности этих бревен и бдительности дежурных зависит, по какую сторону этой границы он окажется следующей ночью.

* * *

На следующий вечер зверь пришел снова.

Мы сидели у костров, напряженно вслушиваясь в ночь. Жестяные банки на веревках позванивали от ветра, факелы трещали, отбрасывая ненадежные круги света. И вдруг — тишина. Звон банок с одной стороны частокола резко оборвался. Потом послышался глухой удар о бревно, скрежет когтей по дереву и низкое, глубокое ворчание, от которого кровь застыла в жилах.

Тигр был уже здесь, за частоколом, и нашел слабое место — где мы не успели навесить колючки.

— Тревога! — заорал Гришка, сорванным голосом, и затрубил в рожок.

Мы схватили ружья, бросились к частоколу, стреляя в темноту, в ту сторону, откуда доносился звук. Принялись палить, без разбору, наугад, видя лишь мелькнувшую в отблесках огромную, полосатую тень, которая бесшумно отпрыгнула от частокола и растворилась в кромешной тьме. Зверь ушел.

После этого в лагере воцарилось откровенное уныние. Никакое золото уже не могло обрадовать работников, когда вокруг гуляет тигр, желающий только одного — сожрать тебя.

Нужно было решать проблему кардинально.

Я размышлял как поступить, когда Кондратий, молчавший все это время, вдруг подошел ко мне.

— Он не уйдет, — хрипло и тихо произнес Горбун. — Зверь не уйдет. Пока не перебьет всех или пока его не убьют. Дайте мне ружье. Я пойду и подстрелю его.

Я посмотрел на него, на этого изможденного, изуродованного жизнью человека, в чьих глазах горел холодный, смертельный огонь. Я помнил, какой меткостью обладал Кондратий, но отправлять его на охоту одного — верная смерть.

— Одному идти опасно, — отрезал я. — Пойдем… вместе!

Это было единственным верным решением. Я — хозяин этих земель и я взял ответственность за этих людей. Значит мне и решать эти проблемы.

Горбун кивнул, не удивляясь моему решению. И только остальные выпучили глаза, когда я сообщил что иду на охоту.

Мы взяли два самых надежных ружья, набили полные патронташи. Я прихватил еще и револьвер за пояс. Мы вышли из лагеря, когда ночь только-только начала отступать, уступая место предрассветной, серой мути. Самое опасное время.

Кондратий двинулся первым. Его глаза, казалось, впитывали каждый сломанный былинок, каждую вмятину на влажной земле. Он читал звериный след, как книгу. Годы, проведенные в бегстве в лесу, давали о себе знать. Я невольно подивился.

— Сюда, — бросил Кондратий через плечо. — Тут он был. Прошел вдоль ручья. Воду любит. Скрывает след.

Я попытался рассмотреть следы, но ничего не увидел. И как только Кондратий смог хоть что-то приметить? Впрочем, если быть особенно внимательным, то можно разглядеть сломанную травинку. А вон там чуть примята почва.

Мы двинули дальше. Кондратий то замирал, показывая мне рукой на едва заметный отпечаток лапы на мшистом камне — огромный, с четкими оттисками пальцев. То опускался на колено, разглядывая примятую траву.

— Не спешит, — прошептал он. — Крадется. Чувствует, что за ним идут. А может, просто сытый.

След вел нас не по прямой, петляя. Вот здесь тигр остановился, постоял, принюхивался — Кондратий показал на два четких отпечатка, стоящих рядом. Вот здесь перепрыгнул через упавшее бревно, даже не задев его. Я смотрел на его сгорбленную спину и понимал, что вся его жизнь — бегство, охота, выживание в самой суровой школе — подготовила его для этого момента.

Мы углубились в самую чащу, где царил полумрак даже днем. Воздух был густым и влажным. Кондратий вдруг замер, поднял руку. Его ноздри расширились и сейчас он сам напоминал дикого зверя.

— Чувствуешь? — едва слышно выдохнул горбун.

Я втянул воздух. Среди запахов хвои, гниющих листьев и сырой земли висел едва уловимый, но отчетливый запах. Сладковатый, тяжелый, звериный. Мускус. Запах тигра.

Зверь был близко. Где-то здесь, в этом сером, неподвижном хаосе стволов и ветвей, он ждал. И теперь охота шла на нас. Мы обменялись с Кондратием одним лишь взглядом. Оба понимали. Следопытство закончилось. Теперь начиналось противостояние.

Но организм решил иначе.

Вернулась боль в колене. Сначала — лёгкое, почти приятное напряжение, как будто сустав просыпается. Потом — тупая, ноющая боль, которую можно перетерпеть. Потом…

— Тише, — Кондратий поднял руку, замер.

Я замер тоже, вжавшись в ствол старой лиственницы. Смола липла к руке, но я не обращал внимания. Весь превратился в слух.

Лес молчал. Не просто тихо — мертво. Даже птицы притихли. Только где-то далеко, за буреломом, хрустнула ветка.

Один раз. И больше ничего.

— Чует, — одними губами сказал эвенк. — Или слышит. Не дыши.

Коленка пульсировала, отдавая тупой болью в бедро. Я старался не переносить вес на левую ногу, но стоять на одной было неудобно, и я всё равно чуть-чуть присел — и тут же выпрямился, потому что от сгибания боль стала