Двадцать два несчастья. Том 11 - Данияр Саматович Сугралинов

Елисей лежал, равнодушно отвернувшись лицом к стене, и ни на что не реагировал. Я подошел к нему, поправляя накинутый халат, и поздоровался, изучив профиль. Так-так, а это уже интересно…

— Привет, Елисей, — сказал я. — Как ты тут?

Парень искоса, не поворачивая головы, взглянул на меня и коротко дернул плечом. Разговаривать Ротонос явно не хотел.

— Присяду? — спросил я и присел на краешек его кровати, даже не дожидаясь разрешения.

Елисей продолжал лежать спиной ко мне. Судя по напряженной позе — демонстративно. И нужно было как-то выводить его из этого состояния. Но для этого требовалось понять, что его гложет.

Сканирование завершено.

Объект: Елисей Ротонос, 28 лет.

Доминирующие состояния:

— Стыд токсический (82%).

— Отчаяние скрытое (74%).

— Гнев подавленный (61%).

Дополнительные маркеры:

— Избегание зрительного контакта.

— Учащенное поверхностное дыхание.

— Микротремор пальцев правой руки.

— Слушай, Елисей, я знаю, что у тебя что-то произошло, — осторожно сказал я. — Что-то, что выбило тебя из колеи. Но, поверь, что бы там ни было, это совершенно не повод лишать себя жизни. К тому же имей в виду, что после смерти совсем не факт, что ты вознесешься в рай или спустишься в ад. Тебя вполне может закинуть куда-то, где тебе придется жить заново. Чужую жизнь с чужими проблемами и затруднениями. И вилами по воде писано, что там будет лучше, чем тут.

— Буддистские бредни, — глухо пробормотал Елисей, так что я его еле-еле расслышал.

Я знал, что он был человеком верующим, православным и относился к другим религиям настороженно. Вспомнился его спор с Гочей в караоке — Елисей не скрывал, что к другим вероисповеданиям относится неодобрительно. Тем не менее разговор завязался, и я продолжил его развивать:

— Бредни или нет, но речь же о другом. Елисей, только ты решаешь, как прожить эту жизнь, а потому и выстраивать ее тебе. Если у тебя что-то не получилось в одной ситуации, то это совершенно не означает, что в другом в чем-то тоже ничего не получится. Я не верю, что ты все это сделал от несчастной любви, как все говорят. Ведь правда? Или они правы, а я ошибаюсь?

Елисей промолчал, его спина задеревенела.

— Все равно не верю, — повторил я. — Ты нормальный мужик, не хлюпик.

— Ты прав, — коротко и тихо выдавил Елисей, и его оттопыренные уши покраснели.

— Ну вот видишь. А ведь все сейчас в институте говорят о том, что ты, как тряпка, в кого-то втюрился, что тебя какая-то бабенка бросила, и ты сразу же полез в петлю.

— Не из-за этого! — буркнул Елисей. — И не в петлю!

— А что? Таблеток наглотался?

Елисей кивнул и от усердия ударился лбом об стенку. А я мысленно отругал Лизу Перепечкину — это же надо было так все переврать!

— Да развернись ты уже ко мне! — не выдержал я. — Ты сейчас весь лоб себе об стенку разобьешь.

Елисей вздохнул и, развернувшись, сел на кровати, прислонившись спиной к стене. Смотрел он на меня исподлобья, но не в глаза, а чуть в сторону. Ему явно было ужасно неловко.

— Чего тебе надо? — буркнул он, недоброжелательно глядя в мою сторону.

— Пришел тебя поддержать, — пояснил я. — Тебе сейчас так херово, что моя поддержка очень даже не помешает.

— Зачем она мне нужна, твоя поддержка? — фыркнул он. — Для меня все уже закончилось. Ты понимаешь? Все!

Последние слова он выкрикнул мне в лицо, а я лишь пожал плечами и мягко спросил:

— Что именно у тебя закончилось? Самое главное у тебя осталось — жизнь. Все остальное можно сто раз поправить.

— Ты не понимаешь, не понимаешь! — Елисей схватил себя пальцами за воротник рубашки и попытался дернуть. — У меня вся карьера коту под хвост. С аспирантурой все кончено.

— И это разве повод наложить на себя руки?

— Слушай, Сергей, отвалил бы ты, а?

— С фига ли?

— Да потому что мне капец! — взвыл он так, что старичок-геймер вздрогнул.

— Знаешь что, — сказал я. — Я в жизни одно понял твердо: большинство решений обратимо. Мы думаем, что все это на всю жизнь, что переиграть нельзя. А на самом деле почти любое решение можно откатить. Попробовал, не вышло — отыграл назад. Аспирантура накрылась — пойдешь на соискательство. На соискательстве не сложится — будешь работать врачом, защитишься позже. А может, вообще уйдешь из медицины и тоже не пропадешь. Решения «на всю жизнь» бывают редко. И само это понимание уже снимает половину напряжения. Но даже с аспирантурой я бы пока не прощался. Видишь, как много у тебя еще есть, и это точно не капец.

— Ты не понимаешь! — простонал он. — Это был единственный способ уйти из-под опеки матери и бабушки, они же мне жить не давали.

Я вспомнил, что отец Елисея ушел из семьи, когда тот был ребенком, и воспитывали его две женщины.

— Пф-ф… — пожал плечами я. — Так уж и единственный? Ты же всегда можешь пойти работать. Хоть по специальности, хоть кем. Всегда можно, в конце концов, пойти разносчиком пиццы. Не вижу проблем.

— Ты вообще меня не понимаешь, — вздохнул он и горестно покачал головой. — Они готовы признать мое право на собственное мнение, только если я чего-то добьюсь. А я ничего не добился. Ты не представляешь, как я был горд, когда поступил в аспирантуру! Даже бабушка похвалила, а от нее доброго слова не дождешься! Они признали, понимаешь⁈ Признали, что я чего-то смог добиться, а тут меня, считай, выкинули. И теперь они опять будут думать, что я ничтожество!

— Ну подожди, Елисей, то, что выкинули тебя, — это еще не факт: заседания ученого совета не было. Конечно, после того как ты совершил вот такой поступок, они могут тебя исключить, но не обязательно. Хотя согласись, что поступок и правда абсолютно дурацкий.

— Ну, так-то да… — печально вздохнул он. — Но я так надеялся, что мама с бабушкой…

Он затих, отвернулся.

— Я понимаю, как ты хотел порадовать маму и бабушку. Но если ты надеялся так изменить их отношение к себе… Послушай, старик, изменить других людей нельзя. Совсем. Я в жизни не встречал, чтобы кто-то изменился, потому что ему сказали поменяться. Бывает — меняются сами, от возраста или большой потери. Но не от того, что ты им что-то докажешь. И уж точно не мама с бабушкой.