"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Царь рухнул на колени прямо у постели, сжав её холодные как лёд пальцы в своих больших мозолистых ладонях. Плечи молодого самодержца, перед чьей волей только что склонилась Европа, мелко задрожали.

— Мама… Зачем? — с глухим, детским отчаянием прошептал Пётр, прижимаясь лбом к её руке. — Зачем ты пошла в атаку? Я ведь просил… Я ведь молил тебя беречь сердце! Румянцев бы справился сам! Салтыков держал полки! Зачем, мама?

Раннэиль слабо, с бесконечной лаской провела кончиками пальцев по его жёстким тёмным волосам, расправляя сбившиеся пряди.

— Не кори себя, сынок… — прошептала она. — И Румянцева не кори. Так было предначертано. Моё сердце… оно отмерило свой срок ещё тогда, когда опустили плиту над твоим батюшкой. Я взяла эти годы в долг. У бога, у времени, у этого мира… Ради вас, детей моих, жила. Чтобы поставить тебя на трон. Чтобы сберечь наследие батюшки.

Она перевела дыхание. Грудь её вздымалась с видимым усилием, но взгляд становился всё более отрешённым, устремляясь куда-то поверх головы сына, сквозь каменные своды замка.

— Я победила, Петруша… Фридрих сломан. Пруссия расколота надвое. Сестрица твоя Наталья держит Кёнигсберг. Шведы стоят в Лондоне… Границы целы. Трактаты нерушимы. Клятва моя исполнена до конца… Нынче… твоё время…

— Мама, не уходи, — давясь слезами, шептал царь, снова чувствуя себя ребёнком — тем самым, что беззвучно плакал у ложа умирающего отца. — Поживи ещё… Ради Машеньки, ради Павла, ради внуков! Бабетта ждёт ребёнка, мама! Ты должна увидеть моего сына!

— Я увижу его, сынок… Оттуда увижу, — Раннэиль чуть повернула голову к Галариль. Целительница поняла без слов: сделав шаг назад, она потянула за руку Анну Иоанновну, увлекая её прочь из комнаты. Дверь закрылась.

Мать и сын остались одни.

— Слушай меня, Петруша, — голос альвийки ненадолго окреп, наполнившись железной государственной волей. — Последний мой наказ тебе. Слушай и помни каждое слово.

Пётр поднял заплаканное, искаженное болью лицо.

— Слушаю, мама.

— Фридрих разорвёт австрийцев, но сам надорвётся. Не добивай его сразу. Держи баланс. Пусть Берлин и Вена обескровят друг друга до обморока. Сильная Австрия опасна для наших южных границ, сильная Пруссия опасна для севера. Разделяй их, сынок. Держи Наталью в Кёнигсберге: Восточная Пруссия должна остаться под нашей рукой навсегда. Это ключ к морю… Миниху — полное снабжение по первому слову. Флот Черноморский — твоё детище — усиливай… Выходи далее, на простор. Батюшка мечтал — ты исполнишь…

Она судорожно сжала его пальцы.

— Береги Екатерину. Фике… В этой девочке живёт великий дух. Она умна, хватка и предана России больше, чем собственной матери. Но и следи, есть у неё слабости, как у прочих… Помогай ей и Павлу. Из них выйдет надёжная опора твоему трону… И Машеньку… Береги сестру. Она взяла от меня кровь Благословенного народа в полной мере. Не отдавай её замуж за кого-то из немецких князьков, они её недостойны… Пусть выйдет за того, кто станет ей истинным мужем, а не политическим ярмом…

— Всё сделаю, мама! Всё исполню…

Раннэиль глубоко, прерывисто вздохнула.

Боль под лопаткой вдруг исчезла. Совсем. Каменная плита, давившая на грудь многие годы, растворилась в тёплом, ласковом сиянии. Лицо императрицы-матери разгладилось: морщинки у глаз пропали, седина в золотых волосах вспыхнула чистым солнечным светом, возвращая ей облик той самой лихой разбойницы — Лесной Принцессы, что двадцать лет назад встретила русского царя в петергофских коридорах.

Она смотрела в угол комнаты, и зрачки её расширились от немого, неземного восторга.

Там, в полумраке у окна, стояла высокая, долговязая фигура в потёртом кафтане с медными пуговицами. Пётр Алексеевич. Как всегда — с любимой трубкой в зубах, чуть склонив голову набок, смотрел на неё с той самой кривоватой, бесконечно родной усмешкой, которую она помнила каждую секунду своего вдовства. И рука его, широкая, плотницкая, была протянута к ней.

— Петруша… — с блаженной улыбкой выдохнула Раннэиль. — Ты пришёл…

Её пальцы в ладонях сына дрогнули и мягко, безвольно разжались. Дыхание замерло.

Голова альвийской княжны и всероссийской государыни Анны Петровны плавно склонилась на подушки. Лицо её застыло в выражении такого глубокого, нерушимого покоя и счастья, какого живые не видят на этой земле.

Раннэиль из Дома Таннарил ушла к своему супругу.

Тишину опочивальни разорвал страшный, сдавленный, звериный крик молодого императора, упавшего грудью на безжизненное тело матери.

— Мама-а-а!..

Траурный кортеж двигался от Митавы к Санкт-Петербургу шестнадцать дней.

И на всём протяжении этого пути — через курляндские равнины, лифляндские мызы, древние псковские пригороды и новгородские погосты — не было ни одного селения, где бы народ не высыпал навстречу процессии. Крестьяне в овчинных тулупах, латышские хуторяне, русские посадские люди стояли на коленях в дорожной весенней грязи вдоль тракта, осеняя себя крестным знамением и оплакивая «матушку-заступницу».

У неё были острые уши, чужая кровь и тончайшее чутьё существа из иного мироздания. Но для этой огромной, суровой северной страны она стала подлинной матерью — той, что девять лет держала державу на своих хрупких плечах, не позволив растащить её по сундукам ни спесивым боярам, ни жадным европейским соседям.

Впереди кортежа шагом шёл Ингерманландский драгунский полк с опущенными знамёнами.

А в Санкт-Петербурге весть о кончине императрицы-матери встретили мёртвой, оцепенелой тишиной. При дворе не было интриг. Даже те вельможи, что втайне роптали на засилье «остроухих», ныне искренне крестились и служили панихиды. Сенат, чьей главой Раннэиль пробыла совсем недолго, облачился в глубокий траур; в Адмиралтействе приспустили андреевские флаги на всех фрегатах и верфях.

Отпевание в Петропавловском соборе длилось четыре часа. Архиепископ Амвросий служил со слезами на глазах, скорбно молчали главы альвийских Верных Домов, а рядом с гробом, сменяя друг друга, стояли на коленях двое братьев: молодой государь Пётр