"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Пункт второй. Последствия для соседей. А вот тут мой хваленый анализ уже дал сбой. Я думал о шведах, совершенно забыл про тех, кто под ними ходит. Пока Карл был на коне, его польская марионетка Лещинский сидел на троне. Вся эта гонористая шляхта смотрела на Варшаву, как на солнце, потому что за ней стояла непобедимая армия. А что случается, когда эта армия начинает хромать? Когда до ушей панов долетают слухи о сожженном заводе и о том, что новых пушек у шведов не будет? Правильно. Эти политические флюгеры тут же начинают вертеться в поисках нового ветра. А ветер теперь дует с востока. От нас. И вот уже Лещинский сидит в своем дворце как паук в пустой паутине, а наш друг Август снова становится главной фигурой. Речь Посполитая из вражеского плацдарма превращается в буферную зону, в союзника. И для этого не пришлось отправлять ни одного солдата. Нужно было просто сжечь к чертям собачьим один заводик. Элементарно же!

И, наконец, пункт третий. Самое вкусное. То, что я прожевал и даже не понял, что съел. Англия. Я видел в них хитрых союзников шведов, которые вечно лезут не в свое дело. А надо было копнуть глубже. Любая война — это, в первую очередь, деньги. А где большие деньги, там всегда кишат те, кто хочет на этом погреть руки. Найти левую бухгалтерию, вскрыть контрабанду… Это не компромат, а бомба под их парламент. В любой стране, где царь не всесилен, всегда идет грызня за власть. Тори, виги… да какая к черту разница. Всегда есть «ястребы» и «голуби», те, кто у кормушки, и те, кто мечтает их оттуда спихнуть. И если подкинуть оппозиции такой козырь, это не просто скандал. Это паралич власти. Пока они там в своем Лондоне будут с пеной у рта доказывать, кто из них больше украл, им будет не до далекой России. Не до помощи какому-то там Карлу. Их флот, гордость нации, будет ржаветь в порту, потому что у адмиралов не будет приказа, а у казначейства — денег. Простое домино, запущенное одной искрой в шведской глуши.

Я медленно поднял глаза на Стрешнева. Вся эта многоходовка выстроилась в голове. Я наконец-то перестал быть инженером, я начал становиться игроком.

— Ну вот, — голос Стрешнева вырвал меня из мысленной жвачки. Старик удовлетворенно откинулся в кресле, довольный произведенным эффектом. Он не стал давать нравоучения. Просто дал время переварить. — То все дела заморские, хлопоты дальние. Беда, Петр Алексеич, в другом. Враг-то, он не токмо за морем сидит. Самый лютый зверь — тот, что в твоем же лесу хозяйничает. Тот, что повадки твои знает и на твоем же языке рычит.

Он замолчал. Ясно к чему он клонит. Демидов. Эта фамилия незримо висела в воздухе с самого начала нашего разговора. Старый боярин, как опытный фехтовальщик, делал долгие, изящные выпады, подготавливая главный, решающий укол. И вот этот момент настал.

— Думаешь, главный твой супостат — Карл? — он криво усмехнулся. — Ошибаешься. Карл — враг понятный, враг бранного поля. С ним все просто: у кого пушки дальше бьют и солдаты крепче, тот и прав. Истинный же твой соперник, барон, здесь, под боком. И зовут его Никита Демидович.

Стрешнев налил себе еще наливки, а мой кубок демонстративно проигнорировал, давая понять, что для этого разговора нужна ясная голова. Голос его стал тише, в нем не было эмоций, только сухая констатация фактов.

— Ты не пойми меня превратно. Демидов — муж государственный. Для России он уже сотворил немало и еще сотворит. Он в тот Урал, в землю дикую, вцепился хваткой железной. Государь ему волю дал, заводы казенные отдал, и Никита наш железо стране поставляет. Без его чугуна, без пушек нам бы в войне сей куда как туже пришлось. За то ему почет. Но есть в человеке том такая алчность к делу и к власти, что она его самого скоро погубит. И всех, кто рядом станет.

Он подался вперед.

— Не думай, что он лишь удачливый тульский оружейник. То ошибка великая. Он строит свою вотчину. Он еще не царь на Урале, но всеми силами к тому стремится. Всякий новый завод, что он там ставит, — его личная крепость. Всякий мастер, коего он переманит, всякий беглый, коего от закона укроет, — верный его слуга. Он создает мир, где один закон — его слово, и одна воля — его хотение. И делиться сим миром он не намерен. Жаль, Государь не видит этого, — вздохнул старик.

Я-то думал, что мне предстоит бодаться с обычным конкурентом, ну, может, чуть более наглым. А мне тут рисовали портрет человека, который на диких, неосвоенных землях строит собственное феодальное княжество под прикрытием государственных нужд.

— И не надейся, что сможешь с ним на его же поле тягаться, — продолжал старик. — Попытаться перекупить его людей? Да он их не деньгами держит, а страхом и надеждой. Он для них и отец родной, и судья грозный. Пожаловаться Государю? Так он здесь, в Москве, уже успел нужных людей приветить. Еще не всюду, но в главных Приказах, что железом ведают, у него свои уши имеются. Он корни уже пустил глубоко. Он в этих московских интригах, в подношениях да в челобитных искушен паче нашего. Запутает тебя в бумагах, выставит пред нужными людьми выскочкой заносчивым и тихо, без шума, дело твое в земле схоронит.

Стрешнев замолчал. Картина вырисовывалась паршивая. Я ехал в Москву, чтобы сразиться с матерым волком, который только-только начал обживать свою берлогу и уже считал весь лес своим. Он еще не был всесильным драконом, но клыки и когти уже отрастил что надо.

— Ты для него, барон, досадная помеха, — закончил Стрешнев. — Ты несешь с собой то, чего он страшится пуще огня. Порядок новый. Ты хочешь, чтобы заводы служили всему государству, а не одному хозяину. Ты предлагаешь подход, где правят чертеж и расчет, а не воля одного человека. А он строит свою личную державу, и твое появление рушит все его замыслы. Он увидит в тебе угрозу самому своему бытию. И он будет биться жестоко, подло и до последнего.

Старый боярин откинулся в кресле. Дело было