"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Орлов встал, в глазах у него заплясали черти. Эта замороченная задачка пришлась ему явно по вкусу.

— Будет исполнено, ваше благородие. Такой туман напустим, что сам черт не разберет.

Мой расчет, в общем-то, оправдался, но с одним неприятным «но». Через два дня Москва и впрямь забурлила. Орлов докладывал, что его ребята сработали на отлично. В торговых рядах только и разговоров было, что о «серебряном деле» (что удивило — не думал, что на такую глупость клюнут), а в боярских кругах вовсю обсуждали грядущее перевооружение. Демидов, как и доносили люди Стрешнева, и правда растерялся. Гонял своих гонцов то к военным, то к купцам, пытаясь докопаться до сути, но натыкался на стену из домыслов. Вот только третья байка, про «бесовщину», зажила своей жизнью. Вышла из-под контроля. Палка о двух концах, чтоб ее. Весть о «бесовской машине» и «питерском антихристе» разнеслась по Москве, как зараза. У ворот Пушечного двора начали кучковаться хмурые толпы, народ крестился, глядя на наши стены, и шептался. Но самое хреновое случилось к вечеру. Прискакал гонец от Стрешнева с запиской. Старик сообщал, что слухи дошли до Боярской думы. Местная знать, и без того косо смотревшая на все петровские реформы, заволновалась. Пошел ропот: «Не богохульствует ли царев новый любимец? Не накличет ли он на Москву гнев Божий своими штуками заморскими?» Я оказался в капкане, который сам же себе и поставил. С одной стороны — Демидов, которого надо было брать за жабры. С другой — вся эта дремучая, набожная московская элита, которую я ненароком восстановил против себя.

Моя хитрая игра со слухами, как оказалось, сработала против меня. В глубине души я знал, что с верой в этом времени не стоит шутить, но чтобы настолько? Хотел запутать одного Демидова, а в итоге настроил против себя половину московской боярской думы, которая теперь видела во мне не государева человека, а чуть ли не слугу дьявола. Сидеть и ждать, пока этот снежок превратится в лавину, было глупо. И раз они боятся тайного, я решил вывернуть все наизнанку — работать максимально публично. Пусть смотрят, раз так интересно.

Утром я отдал приказ — всю нашу возню (которую мы затеяли по задумке Стрешнева) мы перенесли из дальнего ангара в самый центр Пушечного двора. На всеобщее обозрение. Охрану, конечно, оставили, но теперь любой — от боярского сынка в карете до простого зеваки — мог пялиться сквозь решетку на то, как мы ковыряемся с какими-то железяками. Конспирация закончилась. Я превратил наш проект в публичное шоу, в театр, где главной героиней была сама технология.

Через гонца я тут же отправил Стрешневу новое послание, зная, что оно мигом разлетится по нужным кабинетам. Смысл был простой: барон Смирнов, дескать, ничего не прячет. Он намерен доказать, что великие дела можно творить и здесь, в сердце России, руками славных московских мастеров из подручных материалов. Это был наглый ход. Я одновременно и льстил московской элите, и бросал вызов Демидову, который вечно кичился своими уральскими самородками. Пусть посмотрит, на что москвичи способны.

Правда, реальность оказалась куда прозаичнее и злее. Московские мастера стали главным тормозом всего процесса. Мужики-то с золотыми руками, спору нет. Могли колокол в тысячу пудов отлить, что за десять верст слышно, или пушечный ствол выковать. Но работали они по-старинке, на глазок да на авось. А наши чертежи, с их точными размерами, допусками и прочей заумью, были для них «немецкой блажью». У меня даже появилось некое дежавю, будто я очутился на тульском заводе, в начале своего «попаданства».

И сколько я ни бился, объясняя им про распределение нагрузок и лишний вес, все было как об стенку горох. Они саботировали работу. Не со зла, а просто по дремучести своей. Детали получались грубыми, с пузырями, размеры гуляли. Нартов рвал на себе волосы, пытаясь донести до них суть, но натыкался на стену глухого непонимания. Он же тоже привык к Игнатовскому порядку. А к хорошему быстро привыкаешь.

Пришлось прибегнуть к методам, которые здесь работали безотказно. Я собрал всех мастеров и объявил: каждый, кто работает над «государевой машиной», будет получать тройной оклад. Серебром. Каждый вечер. Глаза у мужиков загорелись. Но я тут же добавил, что за каждую испорченную деталь, за каждый промах в размере будет вычитаться штраф в том же тройном размере, а особо упрямые познакомятся с батогами на конюшне. И для наглядности велел Орлову протащить по спинам одного из самых горластых «умельцев», который накануне демонстративно запорол важную деталь. Сработало. Скрипя зубами, проклиная меня и мою «немецкую науку», они начали работать.

И казалось бы, ничего архисложного я не придумал — всего лишь миниатюрный паровой котел. Но проблемы лезли отовсюду. Медный котел, спаянный местными, потек по шву. Пришлось разбирать, паять заново, теряя драгоценный день. Чугунный поршень, который отлили только с пятой попытки, оказался с микроскопическими дырками и безбожно травил пар. Нартов, похожий на привидение от бессонницы, не вылезал из мастерской. Он сам, на ходу, изобретал то, чего и в чертежах-то не было. Придумал новую систему уплотнения для поршня — какую-то дикую комбинацию из промасленной кожи, пеньки и тонкой нити, которую люди Стрешнева каким-то чудом достали у заезжих купцов. Он лично притирал клапаны, добиваясь герметичности, о которой местные не слыхивали. Я смотрел понимал, что без этого одержимого гения весь мой план так и останется на бумаге.

За день до встречи с Демидовым мы решились на пробный запуск. Момент истины. Двор оцепили преображенцы, отогнав зевак.

— Давление есть! — срывающимся голосом крикнул Нартов. — Пробую!

Он с силой потянул на себя длинный латунный рычаг.

Машина дернулась, издала жалобный стон, будто ее пытали. Из всех щелей с шипением повалил пар. Огромный маховик сделал один тяжелый, натужный оборот, второй… и встал. В наступившей тишине раздался резкий, звенящий хлопок, и из одной из медных трубок, идущих от котла, хлестнула струя кипятка с паром.

Всё. Приехали. Провал.

Настроение упало ниже плинтуса. Мастера, стоявшие поодаль, начали злорадно перешептываться. Нартов плюхнулся на ящик, обхватив голову руками.

Я с трудом подавил рвущийся наружу стон и заставил себя подойти к остывающей машине. Надо было понять, что пошло не так. И у нас была всего одна ночь, чтобы сотворить чудо.

Тишина, которая наступила после провала, давила, высасывала воздух, делала каждый звук — скрип остывающего металла, злорадный шепоток мастеров, тяжелое дыхание Нартова —