"Фантастика 2026-84". Компиляция. Книги 1-21 - Агатис Интегра

Корабль, стук, четверо, Руслан. Тент новый. Восемьдесят процентов. Девяносто? Не знаю. Не знаю.

Тридцать пять. Тридцать...

Губы двигались, звука не было.

Пошла.

Камень у тропы пустой, клуб не собирался неделю. Палка лежала в траве, та, которой Надя писала на песке. Lighthouse. Compass. Shelter. Слова из другого мира. Трава проросла сквозь буквы.

Дом Руслана. Дверь закрыта, ставни закрыты, без дыма, без запаха. Корзины у стены, плетёные, Светины, три штуки. Одна упала. Никто не поднял.

С корабля стук.

Дома.

Надя на крыльце, сидела, карандаш в пальцах крутила. Блокнот на коленях, закрытый.

— Доброе утро, — сказала Алиса.

— Доброе, — сказала Надя. Не подняла головы. Пальцы крутили карандаш быстро, как тогда, у костра, когда произнесла «антибиотики» впервые.

— Как Ваня? — спросила Алиса.

Надя остановила карандаш. Посмотрела.

— Тамара заходила вчера вечером. Кашель хуже. Температура.

— Сильная?

— Не знаю. Лоб горячий. Термометра же нет. Сильная или нет, по ладони не скажешь.

Карандаш снова крутился.

— Отвары давала? — спросила Алиса.

— Три дня. Не помогает.

— Лена?

— Рёбра держат. Повязку меняла утром. Обезболивающее бы.

Молчали.

Стук с корабля, чайка, прибой.

***

Тамара пришла после полудня.

Ваня на руках, голова на плече Тамары, волосы мокрые. Щёки красные, глаза закрыты, ресницы слиплись.

Алиса стояла у двери. Тамара прошла мимо, не спросила, не остановилась. К Наде.

В углу Лена, на боку, повязка, глаза открытые. Посмотрела на Ваню, на красные щёки. Не двинулась.

Запах кислый, сладковатый, пот и что-то ещё, острое, как от больного зуба. Дыхание Вани частое, мелкое, с присвистом.

Надя взяла. Ваня перешёл, горячее тело обвисло, голова запрокинулась. Три года, десять килограммов. Может, девять.

Топчан, одеяло тонкое. Ваня лежал и дышал, грудь вверх, вниз, быстро. На выдохе хрип, не кашель, хрип глубокий, мокрый.

Надя: ладонь ко лбу, к шее, к груди. Три секунды, четыре. Лицо не изменилось, руки да. Пальцы замерли на рёбрах, считала вдохи: двадцать, тридцать, сорок за минуту.

— Когда началось? — спросила Надя.

— Позавчера. Кашель. Потом температура. Вчера ночью хуже. Не ел. Пил мало. Воду выплёвывает.

— Стул?

— Жидкий. Утром.

— Уши трогала?

— Трогала. Не плакал.

Надя приложила ухо к груди, щека к рёбрам, седые пряди на одеяле. Слушала долго. Ваня не двигался, грудь вверх, вниз. Хрип. Хрип.

Переложила ухо, другая сторона. Слушала.

Выпрямилась.

— Лёгкие, — сказала.

Одно слово.

Тамара стояла в дверях, руки вдоль тела, пальцы белые, сжаты. Губы тонкие. Не двинулась.

— И что? — спросила Тамара. Голос ровный. Ровный.

Надя погладила Ваню по голове. Мокрые волосы, тёплые.

— Отвар не лечит лёгкие. Мята не лечит лёгкие. Нужны антибиотики.

Тишина.

Прибой, удары с палубы, чайка.

Алиса в дверях, спиной к косяку, руки скрещены. Не скрещены, пальцы впились в предплечья.

Двое. Лена рёбра, мелкое дыхание. Ваня хрип. Одна неделя.

— Где антибиотики взять? — спросила Тамара. Знала.

— На корабле, — сказала Надя. — Каюта четыре. Белый ящик с красным крестом. Третья полка. Надписи на английском. Amoxicillin. Видела в июле, когда осматривали.

Тамара повернулась к Алисе.

Смотрела.

Алиса смотрела на Ваню, на грудь, вверх, вниз, хрип. На мокрые волосы, на красные щёки. Три года, родился на этом острове, не видел другого мира, не знает, что бывает асфальт. Тридцать пять человек, это все.

— Я поговорю с папой, — сказала Алиса.

Тамара не двинулась. Стояла.

— Мне не нужен разговор с Антоном. Мне нужен амоксициллин.

Надя подняла голову.

— Тамар...

— Три дня чабреца твоего. Три ночи без сна. Он горит. Слышишь? Горит. Ты сама сказала — лёгкие. Лёгкие в три года без антибиотиков, это смерть. Я не буду ждать разговора с Антоном.

Тишина. Ваня закашлялся, мокро, долго. Надя повернула его на бок, слюна на подушке.

— Я схожу, — сказала Алиса. — Схожу. Сегодня.

Тамара кивнула, один раз, коротко. Села на пол рядом с топчаном, колени к груди, рука на Ваниной спине. Маленькая спина, рёбра под ладонью, вверх, вниз, хрип.

***

Антон у верстака, перевёрнутое ведро, спиной к стене, правой рукой рашпилем по дереву. Ручка для лопаты, старая треснула.

Алиса вышла, стала рядом, прислонилась к стене. Камень горячий, двадцать пять, без ветра тридцать.

— Там Ваня, — сказала Алиса.

Антон не остановился. Рашпиль по дереву, стружка на камень.

— Лёгкие?

— Мама говорит лёгкие. Хрипит.

Рашпиль остановился.

— Антибиотики нужны, — сказал Антон. Не вопрос. Констатация.

— Да.

— Корабль.

— Да.

Антон положил рашпиль, повернул заготовку, посмотрел. Положил.

— Я схожу, — сказал.

— Я сама.

— Нет.

Алиса посмотрела на отца.

— Ты не была на корабле с осмотра. Две недели. Остров — твоё пространство. Корабль — его. Если ты придёшь за лекарством — это другое. Это ты просишь. Если я, это отец больного ребёнка. Не лидер.

— Ваня не наш.

— Ваня наш. Все дети наши.

Алиса молчала.

— И потом, — сказал Антон. Тихо. Левая рука из кармана, положил на колено, пальцы медленно согнул, разогнул. — Я знаю, где каюта. Был там.

— Когда?

— В июле. С Русланом. Он показывал.

Стук с корабля, далёкий, размеренный.

— Иди, — сказала Алиса.

***

Берег. Галька горячая под ногами, полдень. Солнце над серыми зубами, белое, размытое, в дымке. Ни облака.

Тень от корабля короткая, крутая, почти под бортом. Корабль стоял ровнее, чем две недели назад, крен меньше. Помпа работала, тонкая струйка из борта в море. Кто-то качал.

Якорная цепь ржавая, тёплая от солнца. Рядом ступени сварные, семь перекладин, не было раньше, Дима приварил. Крутая лестница, наклон к борту.

Антон встал у цепи, правой рукой за перекладину. Левая в кармане. Достал, пальцы на металл, тёплый, шершавый. Сжал. Держит, через раз, но сегодня держит.

Перехват. Перехват. Перехват.

Палуба.

Запах первый: масло и краска, свежая, белая на леере, поверх ржавчины. И жасмин слабый, из надстройки. Чужой запах. На своём острове, чужой.

Палуба чище, чем в июле, мусор убран, канаты свёрнуты аккуратно, кольцами, как положено на рабочем судне. Тент, брезент между мачтой и надстройкой, тень. Под тентом Дима, без рубашки, загорелый, плечи широкие, двадцать лет. Тросы в руках.

— Антон Викторович, — сказал Дима. Поднял голову, не удивился.

Антон кивнул.

Прошёл мимо, к надстройке. На пороге мукадэ, чёрная, длинная, на ржавом металле. Замерла.