Дурак. Книга 1 - Tony Sart

Дядька кивнул. Судя по нахмуренному виду бородача, происходящее мало ему нравилось.

— Диво дивное, — пробормотал молодец. — Будто сказителя нам подослали на потеху, чтобы скучно не было в дороге. Как девка очнется, вызнать надо, может он и песни какие могет. Здорово бы было — шагаешь по чаровной дороге, а тебе отовсюду: «Коль была б ты мне мила, с сеновала б не гнала…»

— Цыть, белебеня[32]! — шикнул на парня дядька и указал вдаль, туда, где чуть поодаль полянки, на которую они вывалились, начиналась заимка.

И оба путника замерли в восхищении, настолько чудным открылось им селение лембоев.

Тут воистину было на что поглазеть. Заимка лембоев раскинулась в небольшой низине, со всех сторон окруженная диковинными корнями чудовищных размеров, переплетенных так плотно, что, наверное, мимо них не смог бы проползти даже мелкий ужик. И в этой древесной чаше, устланной густым покровом мха, пристроились жилища лесного народца. Точно сосчитать, сколько их, вряд ли было возможным, потому как представляли из себя они совершенно невообразимое нагромождение из поваленных пней, бурелома и хвороста, а там, где во всем этом все же образовывались прорехи, местные жители возвели некое подобие стен из высохшей грязи и травы. Больше всего это напомнило Отеру плотину бобров, какую он мальцом видел однажды вниз по реке неподалеку от родного острога — такое же нагромождение и навал чего только можно. Все эти хоромы из сора и палых деревьев покрывало множество хвойных ветвей, которые даже отсюда казались сочными и свежими, без малейшего признака высыхания, да и в целом юноша приметил, что вся эта чудовищная махина будто живая, дышащая. Вон, вроде, кое-где пробиваются молодые веточки и торчат листки. И это, мои други, перед самым порогом зимы!

В поселение вело не меньше двух десятков то ли проходов, то ли лазов, такие они были маленькие. Молодцу, поспешившему с бледной девицей на руках, пришлось изрядно согнуться, чтобы втиснуться внутрь.

Их никто не встречал. Не было видно ни дозорных, ни охранцов, да и простого люда не показывалось незваным гостям. Оказавшись в полумраке внутренних покоев, юноша огляделся. Мигом создалось ощущение, что он сунул голову в дупло и теперь озирается, наблюдая за нутрянкой дерева. Из горницы, где нынче ему довелось стоять, уходило в разные стороны множество лазов, и отчего-то напоминало это разворошенный муравейник.

— Ау! Есть кто, люди добрые? — неуверенно позвал Отромунд и прислушался.

Ни звука. Лишь гулкое эхо его голоса уносилось куда-то в переплетения ходов, пропадая в неведомых глубинах, да еще шумел, еле слышно гудел дом-селение, будто живой. Потрескивал невидимой корой, скрежетал.

Присмотрев у одной из стен некое подобие травяного ложа, парень бережно опустил на него охотницу и еще раз глянул бледное лицо девушки, нахмурился. Припал ухом к ее губам и долго вслушивался.

Вдох. Выдох. еле различимые. Легкая, призрачная волна дыхания тронула кожу парня.

Жива.

Отер с облегчением отстранился от бедняжки и вновь поднялся на ноги, скривил лицо:

— Попрятались они что ли? Дела им что ли нет никакого до того, кто по родному селению шляется? Ладно мы, хорошие, а вдруг тати какие или головорезы. Аль еще хуже — ведуны! — При этих словах парень скорчил страшную гримасу, которая, видимо, должна была передать всю ужасность последних, однако же его спутник только покачал головой и прицокнул. Чего, мол, взять с межеумка[33]. Отер, слегка обиженный, показал дядьке язык и вновь стал озираться.

— Веришь, нет, что-то не возникает у меня большого желания соваться в эти дырки, — протянул он и с опаской приблизился к одному из туннелей. Заглянул в провал. — Однако ж девке помощь нужна…

Но не успел он окончить свою мысль, как низкий грубый голос раздался у него под самым ногами.

— Чужак! Людь!

От неожиданности парень подскочил, словно ужаленный шершнем, отпрянул и, в испуге выставив вперед меч. И теперь воззрился на невесть откуда взявшегося подле него старичка.

Судя по воинственному виду последнего, ничего доброго ждать не приходилось. Лембой (а кому ж тут еще было быть, чай, не проходной двор в базарный день), несмотря на свой небольшой росточек, надвигался на незваного гостя, держа на изготовку то ли деревянное копье, то ли посох, то ли лопату. Громадный березовый пень, белея корой в полумраке жилища, топорщился в стороны сколами щепы и корягами и сейчас больше напоминал шлем воителей Полканов, любящих украшать доспехи всякого рода шипами, рогами и прочей страшной мишурой. Однако одного более внимательного взгляда на воинственного старика хватило парню, чтобы опустить меч и вздохнуть.

Лембой был болен. Причем порядком. Кожа его нездорово шелушилась, была серая и больше напоминала намокшую тряпицу. Большущие глаза в обрамлении покрасневших век лихорадочно горели, да и не укрылась от юноши мелкая дрожь в руках и ногах лесного человечка.

Конечно, Отер впервые видел верных служек Лешего, но не сомневался ни мгновения, что так быть не должно.

— Не шуми, дедушка! Не нарушал я вашего покоя. Девицу я принес, раненую. Она ход чародейский открыла прямиком сюда, значит, из ваших будет, — и он кивком указал на травяное ложе у дальней стены.

Старик недоверчиво покосился на совсем уже затихшую охотницу. Копья, впрочем, не опустил. Засопел громко, кашлянул и все же успокоился. Он отставил свое загадочное оружие к стене и спешно засеменил к больной.

— А-а-а, Крижанка! — зашуршал он, шустро разматывая ворох окровавленных тряпиц. — Зверек-то прибег, нашептал беду, да только некого было послать уж, сил ни у кого не осталось. Эх-эх, на тебя надежда была, а вот как обернулось. А вон как, вон как…

Какое-то время он внимательно осматривал рану, приподняв мох, и цокал языком.

— Это ты, людь, хорошо приложил, ладно! Учил кто?

— Бывало, — развел руками Отер и почти сразу скорчил своему спутнику еще одну гримасу. Съел, мол? Я знахарь, каких поискать.

Дядька только закатил глаза и оперся на свое копьецо.

Старик-лембой между тем уже, казалось, совсем забыл про гостей и теперь что-то бормотал. Звуки эти были больше похожи на скрип гнущихся веток и ломаемой коры, нежели на русскую речь. Попутно коротышка выводил руками над раной девушки круги, то резко останавливаясь, то ускоряясь, пока…

Отромунд, которому за сегодня, видимо, еще не хватило чудес, только опять открыл рот. Под ладонями лесного человечка