Гёрлхуд - Софа Вернер

– Ты думаешь, что пугаешь, но даже не помнишь, что есть страх.

Ряба прервала наш разговор и накинулась на плечо каждой цепкими руками. Она вынудила нас выйти на танцпол.

– Девочки! Нельзя грустить! – Закричала она и засмеялась, замелькав ярко-розовыми блестящими губами. – Скоро настанет Кошмар!

Я раскачивалась из стороны в сторону, имитируя танец, и наступая на левую ногу – думала о тайной комнате директрисы, на правую – о голоде Аиды; словно других проблем попросту не существовало. Разноцветные отблески дешёвых софитов я видела узором даже под закрытыми веками. Всё переплетено – и я, и все кругом – привязаны нитями к училищу, а училище – к нам. Наступление Кошмара уже не поменяет эту связку и не поможет выпуститься после всех неудач.

Чего боялись люди до того, как Кошмар настал по-настоящему? Моя семья продвигала, что пауки – основа ужасающего мироздания. Но верили они в это ещё и потому, что любой человек, глядевший на ползучие восемь лап, рано или поздно начинал дрожать. Страх маскировался в них – иногда под отвращением, иногда под брезгливостью, – но в корне всех их чувств скрывался именно он. И даже в любви они вечно находили, чего испугаться – то ли не взаимности, то ли предательства. Поэтому нам было легко их поработить и секретировать из желез свою пищу, иногда насильно изъятую, иногда добровольно нам отданную. Молодой нечисти хватало подпитываться раз в год – когда мы уезжали домой, и там угощались из припасов семьи топливом разным по качеству, – но чем старше мы становились, тем чаще нам требовалось черпать силы из чужого страха.

И вот мы в закрытом учебном заведении, где все монстры в разной степени голодны – но кто-то наверняка жаждал чего-то худшего, чем эмоция.

– Ну? – допытывалась Ряба, крича на ухо. – Уже чувствуешь? Чувствуешь, как всё налаживается?

Самая любимая девичья песня на свете – «Мне плевать, я это обожаю!» – заиграла, и ровно на две минуты и двадцать семь секунд танцпол принадлежал нам двоим. Мы кричали каждую строчку на ломаном английском языке друг дружке в лица, наклонялись то в одну сторону, то в другую, но на каждый бит оставались заодно. Как я хотела запомнить этот момент!..

Но песня закончилась, и без того ленивая причёска растрепалась, и тушь от пота потекла по щекам. Ряба протянула Море телефон и приказала сфотографировать; звук затвора, вспышка и кадр навсегда упал в память. Я намеренно скривила лицо, и наверняка все мои глаза блестели красным, а под губой просиял самодельный циркуляром тайный от родителей пирсинг-смайл. Ряба дала знак рукой – «сделай ещё один кадр!» – и обняла меня прежде, чем вспышка засветилась второй и третий раз. Я почувствовала себя самой особенной в этом мимолётном свете.

Но затем Ряба передала телефон мне, повисла на плече у Моры и уже фотографировала я. Результат получился дурацкий, потому что катастрофа отобразилась на фото простым чёрным силуэтом посреди смазанной толпы – а рядом розовым облачком клубилась Курочкина. Наверняка она была счастлива, что приручила такую сложную и редкую подругу, как Мора.

Я не стала скупиться – и запечатлела их раз десять, словно у нас уже никогда не будет шанса повеселиться так искренне. Вместе? Наверняка не будет. Совсем скоро выпускной разведёт нас по разные стороны, ведь я всё ещё свято верила в успех.

– Класс, класс, класс! – радовалась Ряба, но не стала пересматривать полученный результат, что меня удивило. Все знали, что каждый смазанный кадр нужно оценивать дважды – обывательски и копнув поглубже. Какой подойдёт для публикации? Какой для истории на сутки? А какая история достойна остаться навечно в закрепленных? Ряба убивала целые вечера после идеально сделанной домашки, отсматривала и отсматривала фотографии каруселями. Потом что-то удаляла, что-то обрабатывала в приложении с персональным набором пресетов, а что-то выставляла с подписью по диагонали под встроенным фильтром Tokyo всего лишь на сутки – мимолётный момент, которому суждено сгинуть в архиве. Но скрин обязательно появился бы уже вечером в «Подслушано» и провоцировалась новая сплетня, прилетали десятки анонимных каверзных вопросов на «Аск.фм».

Я огляделась, но не увидела никакой суеты у импровизированной сцены на месте страхбольных ворот. Тёмно-бордовая парча была подвешена к потолку, как огромный балдахин, и по бокам струились на подпорках возведённые кулисы для выступавших. Музыкальный разогрев подошёл к концу, и настало время призывать Кошмар – пока не наступила полночь и он не пришёл сам, но разъярённый от забытия.

– Когда же начнётся программа? – во мне начала зреть раздражительность.

– Не могут найти Аиду, – спокойно ответила Мора, наклонившись к моему уху. – А на её участии всё завязано.

Ну конечно! Я сжала ладони в кулаки, сцепив руки за спиной, чтобы не расцарапывать себя от злости.

– Поэтому нельзя всё на себя тянуть, – забубнила я, хотя никто за музыкой меня бы не услышал. – Главная роль, главная красавица... Как можно так сильно себя любить?

Глубоко внутри я знала ответ на этот вопрос. Когда-то я не могла полюбить себя ни на грамм, а затем в самомнении попросту утонула – и продолжала барахтаться в нём до сих пор.

Но вдруг музыка выключилась, затем ненадолго заиграла и сильно заглючила опять – металлический скрежет разнёсся по всему залу и ударил по ушам каждого, кто мог слышать. И особенно досталось тем, кто мог слышать на разных уровнях реальности. Мы с Рябой обе зажали ладонями уши, чтобы уберечься от звуковой волны, но она проникала сквозь кости – визг разошёлся по позвонкам и только лишь усиливался от головы к ногам.

Заминка резко прекратился, и в микрофон заплевал голос парнишки, по тону – первокурсника:

– Пр-риносим извинения за технические неполадки, – пауза, затем тихо заиграла до смешного фанфарная музыка. – Сейчас начнётся шоу.

Я, как задира, хихикала над каждым сказанным словом. Неполадки! Шоу! Когда мы начинали, планировался разве что утренник – парочка флэшмобов от девочек и постановка местечкового юмористического экспромта.

Включился световой пульт – сначала всё погасло, а затем софиты зажгли лишь круг для сцены. Все разошлись из танцев, и облепили границу между светом и тьмой и приготовились ждать. Я осталась в стороне – и никакие Рябины уговоры не сработали, чтобы я сделала хоть шаг навстречу.