Гёрлхуд - Софа Вернер

фотографий, но все шли по коридору мимо – торопились переодеться и вернуться на праздник уже другими, по-человечески красивыми ужасами. На встречу к Кошмару выходить ряженными – обязаловка, которую мода трансформировала в бликующие наряды для танцев. Маски, персоналии и чужие души мы на лица уже не натягивали, потому что пугали сами по себе, но приукрашать свою странность и выкручивать её на максимум позволяли всякие штучки вроде могильных парфюмов и неоновых красок.

Теперь казалось, что весь предыдущий год я ходила в костюме. Неестественно прилаженные гладкие волосы, созданные чтобы цеплять мушек для пропитания, прикрытые глаза, позволявшие другим моим родственникам знать и не упускать невидимое, и прижатая к талии пара рук, нужная мне для хвата, но спрятанная ото всех. Я вроде всегда была кошмаром – раньше этим гордилась, и выпячивала, подчёркивала, старалась заслужить; но наконец я стала им по-настоящему – взъерошенная, дёрганная и одинокая, призванная только на одну праздничную ночь в году.

Набравшись сил, я поднялась на ноги и пошла в общежитие за своим платьем, пайетками, блёстками и заколками-паучками. Переодевалась я на автомате, вслушиваясь в копания Рябы, которая уже третий раз меняла цвет и тему своего наряда, то одну ткань прикладывая к себе, то другую. Она спрашивала совет, но я, как заткнутая ватой, не могла ни взглянуть здраво, ни посоветовать. Ряба меня жалела и не допрашивала, почему я хмурая и молчаливая, и почему так терпеливо натягиваю колготы в сетку, хотя обычно матерю всё кругом – и ногти, и ноги, и нити.

– Кошмар грядёт, – вдруг прошептала я, а потом вздрогнула, будто сказала это без ведома себя самой. Подняв голову, я наткнулась на глаза-камешки Рябы. Они не всегда сияли так, как сейчас – только иногда, если она была очень обеспокоена.

Она наклонилась надо мной и кулон-локет на её шее с тайником внутри покачнулся сам собой как маятник. Я последила за его покачиванием пару раз из стороны в сторону, пока Ряба не спросила вкрадчиво:

– Плохой по-человечески или для нас?

– Для нас, – послушно ответила я, опять не по своей воле открывая рот.

– Кто плохой? – строго спросила она.

– Аида. И я. И ты. И ещё...

– Почему? – перебила Ряба снова.

– Это наш последний год.

– Потому что выпускной?

– Нет.

Ряба щёлкнула пальцами и марево расползлось сизым дымом по углам, который втянулся в плинтуса и исчез, будто его и не было. В комнате стало морозно, словно вода в батареях заледенела и прекратила течение. В окна бился ветер; повечерело так быстро, что заболели глаза. Я пыталась сморгнуть, привыкнуть к полумраку, но он не давался и кололся песком под веками.

Ряба мягко потрясла меня за плечи, и я будто выпала из транса – ух! и каменные ноги почувствовали под собой пол.

– Пришлось тебя загипнотизировать, прости... – поспешно объяснилась Ряба и её обычно высокий птичий голосок погрубел и притих. – Я не могла уже больше смотреть на твои мучения.

Я потеряла щеки, содрав прыщики ногтями.

– Не знала, что ты так умеешь... – и выдохнула из последних сил.

– Ты не то, чтобы интересовалась, – услышала я от Рябы вроде неприятное, но совсем без обид сказанное. – Но да, это особый дар среди Птицевых. Я своим предпочитаю не пользоваться, потому что многие путают манипуляции и доброту.

– А сейчас была доброта?

– И манипуляция. Поровну, – она достала позолоченное колье с сияющими стекляшками, купленное за бесценок на китайских маркетплейсах, прицепила его на шею и откинула рябые светлые кудри за плечи. – Ты себя мучила, а предчувствие трактовать не смогла, потому что сама с собой не дружишь. Вот ты кто такая?

– Плетёна, – растерянно ответила я.

– И?

– И Арахнова.

– Вот тут-то и затык! Быть тобой – значит быть паучихой. – Ряба наклонилась к зеркалу и обильно размазала крупный пластиковый глиттер в геле по щекам. – Но не мне тебя этому учить.

– Ты сама не смирилась с тем, что в семье волшебных птиц родилась курицей...

Ряба не отреагировала на укол и махнула рукой в мою сторону, как будто отмахнулась нелетающим крылышком.

– Пройдёт пару недель, тогда твоё паучье предчувствие сбудется, и ты подумаешь – (она неумело спародировала мой голос) – о, была ли права глупышка Курочкина, которая просто пыталась не дать мне заковырять себя накануне любимого праздника?

Я хотела бы что-то сказать, но она наставила на меня затупленный ноготь. Все носили длинный акрил или «гробики», но только она спиливала форму до овала.

– И ты поймёшь, что я была рядом и была права, и наверняка ты придёшь именно ко мне, когда перед выпускным понадобится совет по наряду. Ты организовала отличный день Кошмара и должна сиять на его встрече. Всё, одевайся!

Ещё недавно меня тоже больше прочего волновало, одинаковыми ли получились мои стрелки. Хотя нет, это волновало столько же сильно, ведь только исключительно яркий макияж помогал мне ощущать себя лучше. Оставалось лишь сберечь то, что во мне сохранилось в форме чувств до этих самых пор.

Я печально взглянула на платье, которое лежало и ждало своего времени с конца лета. Легко вспомнилось, как рьяно мы обивали все онлайн-магазины, которые только доставляли в относительно захолустный район Страха-на-Дону. До училища, в которое не пускали и из которого не выпускали, доезжал не каждый курьер – кого-то вместе с платьем съедали ещё на подъезде. Но из того, что нам удалось заполучить, мы смогли перекроить и перешить в наряды мечты. И вот я отказывалась от этих многомесячных стараний, но ради чего? Чтобы избежать то, чего нельзя увидеть или ощутить?

Рано или поздно кокон ткани обвил меня, образ от пробора до пят нарисовался и для стойкости припудрился.

– Может хоть посмотришь в зеркало? – уточнила Ряба, поправив на мне лямку видневшегося бюстгалтера. Задумка в целом сильно отличалась от результата – например, я всё же надела на вторую пару рук кружевные перчатки, а не спрятала их.

– Зачем? – Я мотнула головой. – Чтобы узнать, что на мне одето и как это сидит? Я же кожей чувствую, что одежда есть.

– А как же описать себе сама в голове каждую деталь платьишка? – Ряба похихикала