Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

Черт, для четырнадцатилетних подростков мы разговаривали как-то очень странновато, как-то очень по-взрослому. Но мне скоро пятнадцать.

– Ты – моя любовь! – повторил я и повесил трубку. Больше, наверное, не выдержал бы с ней нежничать.

Вышел из телефонной кабинки довольный, счастливо улыбаясь.

Если кто еще помнит эти прямо-таки мифологические времена счастливого позднесоветского детства, переполненного пломбиром, междугородняя связь работала так, что в телефонную трубку приходилось буквально орать. Поэтому, когда я появился из кабинки, парочка тётушек, похожих на бывших комсомольских богинь, смотрели на меня подозрительно и с нескрываемым осуждением.

– Роль репетировали! – бросил я им. – Для школьного спектакля. «Любовь во время чумы».

Обе захлопали глазами, словно не зная, что выбрать: строгое недоверие или смущение, что их побрали на подслушивании чужих разговоров. «Вот тупые курицы!» Мне сделалось совсем весело.

Но утро я начал не с этого. За завтраком я украдкой рассматривал шеи обоих родителей в поисках возможных следов укусов, но никаких странностей в их поведении не обнаружил. Озадачил лишь разными наводящими расспросами о том, как прошел театральный вечер, и вообще о семействе Григоровых. Палку с этим перегнуть было нельзя, и пришлось действовать осторожно. Один раз предательский истеричный смешок чуть не выдал меня, когда выяснилось, что у Леопольда приболела пожилая мамаша и ему придется на какое-то время уехать.

«Интересно, насколько пожилая, сколько ей лет – шестьсот? – подумал я и хихикнул. – Старой вампирихе».

– Что смешного в том, что человек заботится о своей матери? – В глазах моей матери застыло возмущение.

– Ничего, – согласился я. – Лишь беспокоюсь о щенках.

– С ними осталась Мириам, – тут же вставил отец. Похоже, он вчера опять накидался, и сейчас ему было невесело.

Теперь мама вздохнула, бросив на отца недовольный взгляд.

– Вообще-то, она Маша.

– Угу. Из Простокваши… – Отец отпил большой глоток кофе без сахара. – Простоквашино.

– Именно. Просто романтичный Леопольд хотел бы, чтобы ее имя звучало столь же необычно.

– Угу, Леопольд… Маша из Простоквашина и Лева из Могилева.

– А ты, однако, ревнивец. – Мама начала в шутку, но предки зацепились языками, и через пять минут они уже скандалили.

Мне присутствовать при этом не хотелось, я, пока погода позволяла, взял велосипед, собираясь на междугородний телеграф. Все-таки после знакомства с Григоровыми крыша у моих предков стала протекать абсолютно конкретно. Люда уверяла, что из-за меня Совершенные их пока не тронут, но ведь она могла и ошибиться.

«Интересное дело: вчера в театральном буфете отец накидался в обществе двух вампиров, которых они с мамой обожают и к которым безумно ревнуют. Чудны пути твои, господи! И почему-то оба стали лучше выглядеть. Укусов на шеях, к счастью, нет; может такое быть, что взаимная ревность идет им на пользу? Об этом тоже надо спросить у Люды».

Я выкатил велик из подъезда на улицу. И понял, что ночной дождь закончил бабье лето. Indian summer, как пел в моем кассетнике Джим Моррисон. Как бы то ни было, в воздухе запахло осенью. Начинался листопад.

* * *

Леопольд Григоров отчалил ухаживать за пожилой вампирихой (думаю, это вранье и подлинная цель его отъезда была другой), и всё начало успокаиваться. Словно короткая передышка: набухшее грозовое облачко наконец пролилось дождем, а напряжение стало рассеиваться.

Стартовала новая неделя, и вместе с ней в учебной программе появились новые предметы, я выиграл школьную спартакиаду по пятиборью, и Лидия Ермиловна даже снизошла до похвалы в мой адрес – жизнь почти вернулась в прежнюю колею.

Правда, дети продолжали пропадать, не из нашей школы, но из соседних, поговаривали, что во многих районах Москвы происходило то же самое. Главным поставщиком сплетен, как обычно, являлся Филя.

– Говорю вам, там уже больше двадцати трех ребят пропало! – разглагольствовал он. – Действует профессиональная банда, их похищают на органы. Продают на Запад.

– Больше двадцати трех. Это что – двадцать три с половиной? – с издевкой заметила Рита Старостина.

– Чем тебя не устраивает число «двадцать четыре»? – фыркнула Кудря.

– Меня не устраивают дешевые сплетни и спекуляция на довольно тяжелой, трагичной теме, – ответила Рита, собирая свои вещи, и ушла, не прощаясь.

Филя растерянно захлопал глазами ей вслед, затем осведомленно заявил:

– У нее подруга пропала. С этого… С Сокольников. Собирались вместе в МГУ поступать.

– Дурак, – напустилась Кудря. – Следи, когда, при ком и чего говоришь.

Я решил догнать Риту и перекинуться с ней парой слов, но успел сделать только несколько шагов. И услышал. Наверное, за спиной, тихо, но отчетливо:

– Ты наш мальчик!

Голос очень похожий на Кудрин, если б она захотела немного его изменить. Вероятно, на меня это действительно подействовало как шлепок по спине, потому что я даже не остановился, а замер на месте. Обернулся, вопросительно посмотрел на Кудрю, но она болтала с рапунцелями. Вроде как не пялилась на меня. Лишь потом, с удивлением перехватив мой взгляд, хмыкнула:

– Чего, Колесо, привидение увидел?

– Похоже, – пробормотал я.

На меня действительно никто не смотрел. Кроме Фили. Но он не мог говорить женским голосом.

– Ты тоже это слышал? – спросил я, скорее не подозрительно, а почти заискивающе.

– Чего слышал? – простодушно поинтересовался он.

– Ну-у…

– Нет, Колесо, по голосам – это ты у нас спец! – Кудря насмешливо смерила взглядом нас обоих. – С некоторых пор. Как связался с тронутой.

Филя ухмыльнулся, но не более того. На ссору он не нарывался, да и мне сейчас было не до них. Я все-таки догнал Риту Старостину, но выяснилось, что никакой подруги в Сокольниках у нее нет и не было.

– Господи, какой же редкостный дундук! – возмутилась Рита. И вдруг сказала: – А ты молодец, что дружишь с Людой Штейнберг. Она классная девчонка! Необычная, но очень классная.

– Да. – Мне только и осталось, что удивленно кивнуть.

– Мы иногда обмениваемся книгами.

– Чего?!

– Она очень начитанная, и у них огромная библиотека.

– Вы что, общаетесь?! – Вот теперь я действительно опешил.

– Да не то чтобы, обмениваемся время от времени… Как-то заметила у нее «Над пропастью во ржи», попросила, дала ей «Чайку» Ричарда Баха, она принесла «Мастера и Маргариту», ну и пошло-поехало…

– Надо же, я и не знал.

– Ты много чего не знал. – Рита улыбнулась. – Это была ее идея.

– Что?

– Не афишировать наш… книгообмен. Чтобы не давать Кудре лишних поводов. Ну, для издевок.

– Ни фига себе! – Я всё ещё был обескуражен: Люда Штейнберг, моя первая любовь, только что открылась мне с совершенно новой стороны. – И чего я еще не знаю?

Рита хитро посмотрела на меня и улыбнулась.

– Ну, например, того, что ты мне сначала очень не понравился. Я