Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

– Ну, наверное, так и есть, но стараюсь исправляться, – признался я честно. – Считала… А сейчас?

– Сейчас… – Ее глаза заблестели еще хитрее. – Мне Люда рассказала, какой ты на самом деле.

– Вот как? И какой же?

– Гораздо лучше, чем кажешься. Так что сейчас… – Щеки Риты неожиданно покрыл легкий румянец. – Ты мне, скорее, нравишься. И если бы не она, то было бы «очень нравишься». Пригляделась.

– Я… в смысле… Даже не знаю, что сказать. – Мне осталось только изображать из себя тугодума. Ничего себе! Она сегодня намерена обрушивать на меня сногсшибательные новости?!

Но Рита уже весело улыбнулась:

– Не волнуйся! Я не буду отбивать тебя у Люды Штейнберг. Она мне нравится больше. Так что можешь смело учить меня трюкам.

– Правда? – только и нашелся я. – Это хорошо.

Если существует детский лепет у великовозрастных подростков, то это был он. Но я действительно не понимал, о чем тут речь и что мне вообще говорить.

– Правда, – со смехом заверила Рита. – А ты такой забавный, когда смущаешься.

Еще бы мне не смущаться! Да я был напрочь сбит с толку: девчонка-аутсайдер и девчонка-изгой если не дружат, то близко общаются, а я об этом узнаю совершенно случайно, и то только потому, что пропал Антон, а Филя – редкостный дундук. Притом, что девчонка-изгой – моя любовь. Да прямо тайны мадридского двора. И что значит «Она мне нравится больше»?

И тут я чуть не сгорел со стыда: то ли меня осенило, то ли мой дурацкий язык опередил быстродействие моего мозга.

– Она тебе больше нравится как друг или как-то по-другому?

Я спохватился, проклиная себя за всё на свете; если б появилась возможность затолкать слова обратно, я так бы и поступил, но было поздно.

Рита усмехнулась, бросив на меня короткий оценивающий взгляд. Она вовсе не смутилась, но и румянец на щеках теперь не играл.

– Будь спок, – сказала она прямо. – Люда мне очень нравится. Как друг… подруга. Я многого про себя не знаю, даже вот какие книжки нравятся больше. Наверное, определюсь с возрастом. Конечно, как друг. Так что вашему счастью ничего не угрожает.

– Охренеть! – От этой откровенности у меня закружилась голова.

– В смысле?! Ты не рад?

– Да я… – Мне вдруг показалось, что я весь какой-то угловатый, да еще вдобавок тупой лошара. – Ты на меня сейчас обрушила Вселенную. И как теперь быть?

– Да всё нормально!

– Наверное. Но как-то без подготовки… – Я слабо пожал плечами.

– Вот тебе бесплатный совет: не задавай вопросов, к ответам на которые не готов. – Она говорила доброжелательно, но в глазах мелькнуло что-то жесткое, такое прежде я встречал только у Люды. – Ты ведь понимаешь: всё сказанное только между нами и умрет на этом самом месте.

– Конечно.

– Она мне говорила, что ты не Филя и умеешь хранить чужие тайны. Так что чего нос повесил? Всё действительно нормально.

– Рит… здорово, что поговорили. Но только один вопрос еще, пожалуйста. Мне это очень важно.

Она кивнула немного насмешливо, я почему-то вдруг почувствовал себя совсем неуклюжим. Всё же спросил:

– А она знает про тебя? Ну что… Я тебе тоже вроде как…

Рита хмыкнула:

– Не копался бы ты в этом… Всё она знает! Люда Штейнберг – очень проницательная и очень умная девочка. И сразу дала понять, что ты ее единственная любовь. Очень вежливо, искренне и очень непреклонно. Не по этим делам, короче! И умудрилась не отстраниться, а сохранить дружеские отношения. За это ценю еще больше.

В этот день, вот в этот самый момент мое сердце впервые кольнула ревность. Хотя не к чему было ревновать. Жуткое, плохое, постыдное чувство. Но я, наверное, справлюсь, должен справиться.

– Эй, ты чего скис, правда? – Рита Старостина взяла и вдруг дотронулась до меня, потрепала челку. В этом жесте было что-то сестринское, но как будто она старшая сестра, не знаю, заботливое, что ли. – Нет никакого любовного треугольника. Есть одна слабая, можно сказать, пострадавшая сторона, и эта сторона – я. – Она усмехнулась, но мимолетное сожаление тут же сменилось теплом. – Оба человека, которые мне нравятся, заняты. Причем заняты друг другом.

Я вдруг на мгновение перестал думать о себе родимом, и во мне сразу же откликнулось сочувствие. Рите-то сейчас потяжелее будет.

– Фигня какая-то, – прозвучало вполне искренне.

– Да уж, фигня полная, – согласилась она и впервые за наш разговор горько вздохнула. Тут же улыбнулась. – Это жизнь, малыш! Так что будем дружить по мере сил. Создадим союз фриков: неопределившаяся, тронутая и ранимый мажорик.

Я рассмеялся. Чертова ревность! Ведь нет повода. Но почему она мне ничего не рассказала?!

– Потому что у вас любовь, но вы не вещи, принадлежащие друг другу, – сказала Рита.

Я ошарашенно вытаращился на нее:

– Я что, действительно говорю вслух?

– Видимо. И это очень трогательно. Ладно, держим нос по ветру. Идем, там у них линейка. Полагаю, из-за Антона. И так всыплют по первое число.

Я отметил про себя это «у них»: действительно, девочка-аутсайдер. Я ведь тоже так думал про школу; может, нам и вправду создать союз фриков? Мы пошли обратно, и где-то по дороге я сказал, наверное, чуть горячее, чем следовало:

– Спасибо тебе за этот разговор.

Она расхохоталась.

– Да пожалуйста!

Так смеются над теми, кто развешивает излишние сопли. В делах сердечных я был неопытный, но мне понравилось, как она умеет держать удар, потому что в следующую секунду Рита Старостина, чуть подтрунивая и кривляясь, добавила:

– Welcome, мой счастливый соперник.

* * *

Держать удар в делах сердечных… Уже много позже, став взрослым, я признал, что этому меня научили не родители и не жизнь, а именно эти две девочки – Рита Старостина и та, которая была моей первой настоящей и единственной любовью.

* * *

Рита оказалась права: нас – нашу параллель и все старшие классы – действительно построили на линейку из-за Антона. Для малышей, скорее всего, организуют свои мероприятия. Так как мы с ней опоздали, нас поставили в первый ряд, где обычно стояли подлизы и отличники. Кудря, кстати, тоже была отличницей, но королеве школы самой полагалось решать, и она с рапунцелями занимала задние шеренги среди хулиганов, демонстрируя тем самым свое доминирующее положение.

Открыла линейку Лидия Ермиловна, потом слово предоставили менту, какой-то шишке, который на круглом лице с равнодушными, несколько свинячьими глазками пытался изображать скорбь. Родители Антона плакали, почти все наши девочки стояли с мокрыми глазами и сморкались в платки; я понял, что Антона ищут, заведено дело и надежда всё еще велика; также с сегодняшнего