Счастье - Роман Анатольевич Канушкин

«Вот ведь как: она поет и про мою любовь тоже».

Я улыбнулся, нечаянная радость – пока еще слабый ветерок – начала занимать место глухой занозы.

(меня поманили, позвали)

И вот пришло ощущение удивительной целостности; мир вокруг разрушал эти вечные непроницаемые стены и был готов раскрыть мне свои тайны.

«Они действительно дарят любовь!»

Это было волшебство или колдовство, но кто сказал, что это плохо?

«Невыносимая красота моей возлюбленной, возможность слиться с ней, раствориться друг в друге навечно, утонуть в море любви и стать единым. Навечно. Стать свободными и совершенно новыми!»

(колдовство, и где-то сейчас, укутанные в пьянящий дурман, просыпаются хищные ночные растения)

Не такими, как погрязшие в ежедневном вранье мои родители, во вранье, мифических необходимостях и изматывающей гонке за их жалкими радостями, не такими, как… И достаточно сделать лишь шаг навстречу этой музыке.

– Стоп, – выдавил я хрипло и даже тряхнул головой. – Сто-оп! Какой же я балбес, болван. Открытка с пером. Мне же говорили. Надо немедленно взять мою карточку, где раздевается японка, а главное…

Григоров открыл глаза. И посмотрел прямо на меня. С удивленным любопытством. Но всё равно с какой-то безмерной приязнью. И улыбнулся. Я вспомнил, как Кудря нежно пялилась на меня, и это отрезвило еще больше.

– Открытка! – жестко процедил я прямо в зеркало.

Григоров нахмурился, для него это слово ничего не значило. Но, вероятно, значил мой тон, эмоциональная уверенность. Карточку следовало держать при себе, а она осталась в моей комнате, правда, совсем рядом, прямо за этой стеной с зеркалом, лежала на письменном столе под игровой приставкой. Стоит отметить, что мы жили на пятом этаже сталинского дома с высокими потолками, поэтому возможность влезть в нашу квартиру через окно исключалась, если только злоумышленник не профессиональный скалолаз или умеет летать.

Улыбка Григорова сменилась на ироничную, а затем он исчез. И вместо театрального зала где-то далеко в центре Москвы я увидел то, что творится совсем рядом, прямо под боком, у нас дома. Точнее, в моей комнате. Я увидел окно, по которому хлестал холодный дождь, вспышку молнии во мраке, прилипшем к стеклу, и еще что-то. Свою игровую Super Nintendo и форточку, которую забыл закрыть. Но не только. Я нахмурился. Надо срочно вернуться в мою комнату за открыткой, так ведь? Но что я видел: игру света и тени, померещилось с перепугу. И почему мне сделалось тоскливо, как никогда в жизни? Я замер, не смея шевельнуться, лишь вслушивался: музыки больше не было, осталась тишина, почти вытеснившая шум дождя куда-то на периферию, и остался еле уловимый неприятный звук, похожий на скрип. Как будто чем-то царапали по стеклу. Чем?

Странный скрип прозвучал отчетливей. Снова холодные пальцы надавили мне на основание позвоночника, и наэлектризованная волна, почти не касаясь тела, поднялась по спине. Что может издавать такой звук?!

– Пятый этаж! – выплюнул я в больное, надломленное пространство.

Мой собственный голос – обвинительная попытка, адресованная непонятно кому, – показался жалобным и неубедительным, истерические нотки в сиплом приглушенном звучании. Мне бы бежать сейчас из дома куда глаза глядят, но открытка, карточка с японкой… и потом, мне говорили, что дома я вроде бы в безопасности, и вовсе не понятно, что может ждать в темноте за входной дверью.

Царапанье прекратилось. Я сглотнул, почувствовав слабость в ногах. Ведь я видел кое-что, стоит признать. Не игру света и тени в момент вспышки молнии. Кое-что похуже, связанное с приоткрытой форточкой. Что мой рассудок отказался принять – это оказалось сложнее улыбающегося лица Григорова. Но я видел.

Наверное, это все-таки была рука, не щупальце, которое может удлиняться. Мокрая, бледная, как рыбье брюхо, рука, неправдоподобно искривляясь, тянулась вниз, через форточку, пытаясь открыть шпингалет оконной рамы. Ногти, вероятно твердые, как металл, скребущие по стеклу, – вот что издавало этот звук. А теперь он прекратился. Почему? Что-то повторно поднялось к горлу, но сглотнуть мне так и не удалось. Я не один в своем доме больше? Обладатель этих ногтей и этой руки, которая умеет так немыслимо растягиваться, пожаловал в гости? Я уставился в темноту коридора, удары сердца готовы были разорвать мне ушные перепонки, ну или просто само сердце готово было разорваться.

«Мама, мамочка, – безмолвно прошептал внутри меня смертельно перепуганный мальчик. – Пожалуйста! Мама…»

Он был уже внутри моей комнаты. Впустил с собой холодный осенний ветер, шелестел моими тетрадями. Искал меня там. Возможно, озираясь и причмокивая.

Я понял, что там происходит. Незачем ему причмокивать. Сейчас его рука ляжет на дверную ручку, опустит ее, и бесшумно, покачиваясь в темном воздухе обесточенной квартиры, он выплывет в коридор. И начнет приближаться. Он уже это делает, и все Людины обереги не помогут больше. Потому что теперь он совсем рядом, в этой плотной тьме на расстоянии вытянутой руки, и ноготь, кривой и острый, который недавно царапал стекло, тянется теперь к моему горлу.

– Я не позволял тебе войти! – заорал я, но вместо безумного вопля из горла вышел лишь хрип. И колени чуть не подкосились.

Однако скрипящий звук послышался снова, громче и торопливей, словно назойливей. Я облизал губы. Он не вошел, все-таки не может без приглашения. Или это западня.

«Открытка с японкой – сейчас мое единственное спасение».

Я попробовал сделать шаг к своей комнате. Ноги вросли в пол. Густой и дрожащий мрак попытался облепить меня. Не был я особо смелым, это отчаяние. Но вот что всегда умел – это перебороть страх. Велотрюки в помощь, как говорится. Мне пришлось оторвать свои предательские ноги весом в тонну и побежать, броситься в свою комнату. Сначала медленно, но с каждым следующим шагом – словно пятки подгорали. Время и пространство моего коридора растянулись, я бежал сквозь них, чтобы успеть. Дикий вопль, порожденный ужасом и отчаянным безрассудством, сопровождал мой бег:

– Вон! Убью-ю-ю! Вон!

Дверь своей комнаты я распахнул, почти выбил и как раз успел к следующей вспышке молнии, переломившей тени и вычленившей жуть того, что меня ждало, – лицо с другой стороны окна. Кошмар мгновенно пропитал и высушил каждую клеточку моего существа. Здесь, на пятом этаже. Я увидел. Только… Он не был страшным. Он был несчастным. Я остановился как вкопанный. Почему-то качнулся вперед-назад. Мокрая детская рука по-прежнему тянулась к шпингалету.

– Антон? – Голос мой ушел почти в шепот. – Что ты делаешь?!

– Пусти меня. Я не знаю, что со мной произошло. Дай мне войти.

Он был мокрый под этим дождем и