Варяг IV - Иван Ладыгин

Но была и одна перемена…

Череп этого хитрого хёвдинга был выбрит наголо: ни седых волос, ни щетины — ни единого волоска. Я знал этот обычай: некоторые викинги брили голову, чтобы врагу не за что было ухватиться в бою. Но Берр не был воином в том смысле, какой вкладывают в это слово молодые. Он был купцом и влиятельным человеком. Зачем ему брить голову?

А что до бороды… то она была предметом его особой гордости.

Она начиналась от самых скул и тянулась вниз, почти до пояса, ухоженная, промасленная, расчесанная с таким тщанием, с каким иная женщина не расчесывает свои волосы. Борода была заплетена в две тугие седые косы. В них ровными рядами были вплетены серебряные кольца.

При каждом движении головы кольца тихо позвякивали. Звук был особенный, не похожий ни на что другое, — будто где-то далеко, в сундуке с сокровищами, пересчитывали монеты. Монеты, которых у Берра было с избытком.

Глаза у него сверкали жирной летней зеленью, которая так и не смогла поблекнуть от долгих лет жизни. В этой зелени таились ум и вечная хитринка. Такие глаза бывают у людей, которые всю жизнь торгуются, высчитывают, взвешивают и прикидывают, какую выгоду можно извлечь из всего на свете — из хорошего урожая и неурожая, из мира и войны, из дружбы и вражды.

И сейчас в этих глазах стоял сон.

Странный, тяжелый, неестественный сон. Обычно такие признаки на лице бывают после многих бессонных ночей, когда человек не спит, а только дремлет у очага, вздрагивая от каждого звука, и каждое движение дается ему с усилием, будто он тащит на плечах тяжелый груз.

Глаза Берра покраснели. Под ними залегли глубокие тени, кожа на скулах обтянулась, обозначив кости острее, чем раньше. Он выглядел так, будто не ел несколько дней — или ел, но кусок в горло не лез от страха.

У таких людей уши были везде. Такие не могут жить иначе. Купец, не знающий, что творится вокруг, долго не проживет — либо разорят конкуренты, либо обворуют свои, либо прирежут в темном переулке старые партнеры. Берр знал всё. Он уже, наверняка, слышал о покушении и догадывался, зачем его привели сюда посреди ночи.

— Присаживайся, Берр, — сказал я ему, кивнув на лавку напротив.

Купец покосился на Эйвинда.

Мой друг сидел, вжавшись спиной в стену, и смотрел на старого хёвдинга тяжелым, недобрым взглядом.

Берр тяжело шагнул вперед и грузно опустился на лавку. Плащ тяжело шлепнулся на доски, открыв взгляду широкий пояс с кошелем и клинком в богатых ножнах.

— Чем я могу быть полезен, конунг? — спросил Берр осторожно.

Его голос звучал ровно и спокойно, но я чувствовал напряжение.

Купец невольно дотронулся до своей бороды. Пальцы, унизанные серебряными перстнями, забегали по кольцам в косах, перебирая их на манер чёток. Это был нервный жест: Берр успокаивал себя прикосновением к тому, что любил, чем гордился, что составляло часть его самого.

Я нахмурил брови.

— Ты, наверное, уже догадался, почему я тебя пригласил?

Берр сглотнул. Кадык его дернулся под седой щетиной.

— Если ты об убийцах, конунг, — засуетился он, — то я их не посылал. Клянусь всеми богами и своим посмертием!

Я помолчал, глядя на него в упор и ожидая продолжения.

В комнате было тихо. Только лучина потрескивала да метель выла за окнами и кидала в ставни пригоршни снега. Острые снежинки били в дерево с мягким настойчивым шумом, будто напрашивались внутрь.

— Я давно оставил свои амбиции, — продолжил Берр. — У меня и в мыслях нет занять твое место. Я старый человек, Рюрик. Я хочу дожить свои годы в покое, радоваться внукам, пить мед у своего очага. Мне не нужна власть, которая требует крови и бессонных ночей.

Он говорил и говорил, слова лились из него, будто он боялся, что если замолчит, я сразу вынесу приговор. Я понимал, что он не лжет. Он действительно устал. Действительно хотел покоя. Действительно мечтал сидеть у очага и смотреть, как его внуки играют на полу.

Но он не был глуп. Он понимал, что покой в такое время — роскошь, которую не всякий может себе позволить.

— Ага, как же! — скривился Эйвинд, не веря ни единому слову.

Он подался вперед и со всей силы вдарил ладонью по столу.

Грохот получился такой, будто рухнула стропила. Один из пустых кувшинов подпрыгнул, покатился к краю, я едва успел подхватить его. Лучина на столе погасла от сотрясения, и комнату накрыла тьма.

Эйвинд тут же зашарил рукой по столу, ругаясь сквозь зубы. Потом чиркнул кресалом — раз, другой, третий. Искры посыпались, наконец зажгли трут, и он поднес огонек к лучине.

Свет вернулся неровным пляшущим комком.

Пока он зажигал лучину, я видел, как его огромная и беспокойная тень заметалась по стенам. Он не мог сидеть смирно, в нем все еще клокотала злоба, не находящая выхода. Он вскочил, прошелся по комнате, разминая плечи, будто готовился к драке, потом снова плюхнулся на лавку, всем своим видом показывая: еще одно слово не туда — и он сорвется.

— Я говорю правду, — твёрдо сказал Берр. — Клянусь всеми богами.

— Я тебе верю, — улыбнулся я. — Помнится, до моего избрания ты приходил ко мне с щедрым предложением. Предлагал мне службу в своем совете. Место под своим крылом. Защиту и покровительство.

Берр отвел глаза. Рука его снова потянулась к бороде, затеребила кольца.

— Я тогда плохо тебя знал, Рюрик, — сказал он искренне. — Я думал, передо мной молодой и талантливый викинг, которому благоволят боги. Не больше.

Он провел ладонью по сонному, изможденному лицу. Тер глаза, будто пытался стереть с них усталость. Но усталость была глубже, чем кожа. Она сидела в костях, в мышцах, в самой душе.

— Но то, как ты разделался с моим бойцом — Альмодом, — продолжал он, — а потом и с Торгниром… Знаешь… У меня все сомнения отпали. Ты тот человек, который объединил остров под своей рукой. Я хоть и стар, но не глуп, Рюрик. Я понимаю, куда дуют ветра. А ссать против ветра — не в моей природе.

— Я все понимаю и ценю твою прозорливость, — сказал я и налил мед в свой кубок. Пододвинул его Берру. Тот взял, но пить не стал — держал в руках, грел ладони о теплое дерево, будто это могло согреть его лучше,