Варяг IV - Иван Ладыгин

Я перевел палец на Сумрачный лес.

— А здесь — самые лучшие корабельные сосны. Таких нет больше нигде на острове. Высокие, прямые, смолистые. Из них можно строить драккары, которые проживут сто лет.

Эйвинд, слушавший до этого молча, вдруг оживился.

— Вот это я понимаю! — воскликнул он. — А то сколько можно вокруг этого леса на лыжах бегать, будто там сам Ёрмунганд живет? Я в прошлый раз на болоте всякое своими глазами видел, пока Рюрик мне не объяснил, что это за вонь. — Он усмехнулся, но в усмешке чувствовалось уважение. — Глаза у страха велики, пока ума нет. А у Рюрика ума хватит на всех.

Я посмотрел на Берра.

— Ты же знаешь, что люди боятся ходить в Сумрачный лес? Что там, по слухам, живут духи и тролли? Что охотники иногда пропадают там без следа?

— Все об этом знают… — нахмурился Берр.

— А я знаю, как защититься от «духов леса», — сказал я. — Это не магия. Это знание. Точно такое же, как знание того, почему пламя Суртра горит на воде. Наши плотники смогут работать там спокойно: рубить деревья и сплавлять их по реке.

Я показал на реку, что вытекала из Сумрачного леса и впадала в море недалеко от Буянборга.

— Там, где река поглубже, поставим верфь. Прямо на берегу. Оттуда легко будет сплавлять новые драккары в море. Не будем тащить волоком через лес, не будем надрывать спины, вода нам поможет.

Дыхание Берра участилось, его зрачки расширились, пожирая свет. Он уже видел это воочию. Корабли, горы железа, бруски серебра — они уже плыли перед ним, осязаемые и реальные.

— Но самое главное, — сказал я и ткнул пальцем в правый нижний угол карты, где были выведены цифры, — вот здесь.

Берр наклонился еще ниже. Его лицо было в двух пальцах от пергамента.

— Нас одиннадцать тысяч взрослых человек, — сказал я. — По хуторам, по рыбацким поселкам, по дальним выселкам — одиннадцать тысяч мужчин и женщин, которые могут работать. У которых есть руки, спины и головы на плечах.

Я откинулся назад, давая ему время осознать.

— А что это значит? — бросил Эйвинд, встряв в разговор. — Правильно! У нас есть немалая сила, вот что!

Я улыбнулся.

— Сила — это хорошо, брат. Но я уже говорил тебе, что это не всё…

Берр молчал, но глаза его плясали. Я слышал, как скрипели шестеренки у него в голове, перебирая варианты, словно монеты.

— Я подскажу, — сказал я негромко. — Представь, что с каждой семьи наши люди будут брать малую толику серебра или железа. Каждый месяц. Немного — столько, сколько можно отдать без боли, без голода и без обиды. С каждого двора, с каждой рыбацкой хижины, с каждого хутора.

Берр поднял на меня глаза. В них плескалось понимание — и ужас.

— Железо можно будет переплавить на топоры, мечи и плуги, — продолжал я. — Серебро пойдет на оплату труда в лесах, на рудниках, на верфи и на стройке. Мы сможем нанять людей, купить припасы, построить корабли. Не грабя соседей, не проливая кровь, не сжигая деревни, а просто собирая немного с каждого.

Лицо Берра вытянулось. Он смотрел на меня так, будто я предлагал ему съесть сырую рыбу с чешуей.

— Такого никогда не было, Рюрик, — сказал он медленно. — Люди не поймут. Они вряд ли примут такие порядки. Это же… это же дань! Ты хочешь обложить данью своих же людей? Свободных бондов?

— Не дань, — сказал я. — Подать. Доля на общее дело. На защиту, на строительство, на будущее. На то, чтобы наши дети жили лучше, чем мы.

— Это одно и то же, — возразил Берр. — Люди не любят отдавать свое. Я знаю их. Я торгую с ними всю жизнь. Они скорее отдадут жизнь в бою, чем лишнюю монету из кошеля.

Эйвинд, который до этого мрачно молчал, вдруг хрипло рассмеялся.

— Он прав, Рюрик, — сказал он, обращаясь ко мне. — Ты мне-то можешь объяснять сколько угодно, я человек простой. Но бондам на хуторах, — он кивнул в сторону Берра, — этим старым пням, которые и топором не машут, а только серебро считают, им это не понравится. Скажут: «Опять конунг шкуру дерет».

— Ты прав, — кивнул я. — Не любят. Но если все доходчиво объяснить за кружкой меда, если показать, куда пойдут эти деньги, если дать людям увидеть результат своими глазами… они примут. Может быть, не сразу. Может быть, с ворчанием. Но примут.

Я усмехнулся.

— Ты сам-то как думаешь, брат? Если человек видит, что его медные монеты превратились в новый причал, у которого его лодка в сохранности стоит? Или в новую стену, за которой его дети спят спокойно? Он будет ворчать?

Эйвинд почесал затылок.

— Ну… не знаю… Может, и не будет. Если все честно, без обмана. Если видно, куда пошло.

— Вот именно, — сказал я. — Честно и открыто. Без тайных поборов, без жадности. И для этого…

Я подмигнул Эйвинду и сделал приглашающий жест рукой.

— Мы собираемся организовать первую таверну в Буянборге, — сказал Эйвинд, поняв мой намек. — Место, где люди будут пить и веселиться. Где они будут молоть языками о всяком.

Он улыбнулся — широко, довольно, как ребенок, которому пообещали новую игрушку.

— У меня дом у причалов, от отца остался. Большой, добротный. Там и горница, и сени, и место для очага. Рюрик сказал, что даст денег на утварь, на припасы, на первый мед. А я — дом и заботу. И прибыль пополам.

— И там будут скальды, которым мы щедро заплатим за правильные песни и правильные истории, — добавил я. — Чтобы люди слышали не только ворчание старых хёвдингов у своих очагов, но и голос разума. Чтобы видели, что новое — это не всегда плохо. Что строить — не менее почетно, чем разрушать.

Лицо Берра менялось на глазах. Страх уступил место недоверию, недоверие — пониманию. А в понимании уже шевелилось знакомое чувство: жадный интерес охотника, который чуял добычу там, где остальные видели пустоту.

— Таверна, — повторил он. — Место, где собираются люди. Где они пьют и говорят. Где можно