Огонь с небес - Роман Смирнов

— Противотанковые ружья, двенадцать штук. Гранаты РГД. Бутылки с зажигательной смесью.

— РПГ?

— Что?

— Гранатомёты. Ручные. Трубы, из которых стреляют кумулятивными гранатами.

— Нет, товарищ генерал-лейтенант. Не слышал о таких.

— Обойдёмся тем, что есть. Противотанковые ружья к шоссе, в пару с каждым дотом. Бутылки с горючей смесью в каждый окоп, по две-три на человека. Инструкция простая: подпустить танк на тридцать метров, бросить в моторное отделение, в корму, в решётку.

— Тридцать метров, — сказал Малышев. — Это очень близко.

— Знаю. Но других вариантов у нас нет.

ПТРД в музее Великой Отечественной войны в Смоленске.

Глава 15

Южный фланг 2 часть

Павлов провёл на позициях весь день. Ходил от окопа к окопу, от дота к доту, разговаривал с командирами рот, с командирами взводов, с рядовыми. Спрашивал: сколько патронов, сколько гранат, как давно стреляли, откуда пополнение. Слушал ответы. Запоминал лица, имена, цифры.

Майор Серебряков, командир 648-го полка, оказался толковым. Не талантливым, талантливые на этой войне погибали первыми, потому что лезли вперёд. Толковым: спокойным, методичным, знающим своё дело. Сорок лет, из кадровых, лицо широкое, невыразительное, из тех лиц, которые забываешь через минуту после встречи. Но полк, несмотря на треть необстрелянных, был в порядке: позиции заняты, оружие вычищено, сектора обстрела распределены.

— Чего боитесь? — спросил Павлов.

Серебряков посмотрел на него, оценивая, стоит ли отвечать честно генерал-лейтенанту, который может и разнос устроить за паникёрство. Решил, что стоит.

— Танков. У меня четыре пушки. Если пойдёт танковый батальон, тридцать-сорок машин, я их не удержу. Пехоту удержу, артиллерию переживу, авиацию переживу. Танки нет.

— Сколько танков можете остановить?

— Десять. Может, пятнадцать. Если повезёт с первыми выстрелами.

Павлов ехал обратно в штаб и думал. Думал не о позициях, не о дотах, не о шоссе. Думал о себе. Пять месяцев назад, в феврале, Тимошенко вызвал его в Москву и сказал: «Вы будете моим заместителем. Западный округ вас ждёт.» Павлов не понял тогда, почему именно он. Он командовал корпусом, хорошо командовал, ордена это подтверждали. Но заместитель командующего округом — это другой уровень. Это не «атакуй вон ту высоту», а «обеспечь оборону на трёхстах километрах фронта». Другая задача, другие масштабы, другая ответственность.

Тимошенко учил его. Не словами, не лекциями. Делом. Каждый день за последний месяц Павлов видел, как Тимошенко принимает решения. Быстро, точно, без колебаний. Видел, как нарком обороны читает карту, как ставит задачи, как разговаривает с подчинёнными. Требует, спрашивает, проверяет. И Павлов учился, как ученик учится у мастера: молча, наблюдая, впитывая.

Теперь его отправили на самостоятельный участок. Семь километров, семь тысяч человек, четыре недостроенных дота и Рославльское шоссе, по которому через день или два покатятся немецкие танки. Тимошенко не сказал «справитесь?» Не задал вопроса, на который нужно отвечать «так точно, товарищ нарком». Просто сказал: «Южный фланг ваш.» И точка. Доверие, которое тяжелее любого приказа, потому что приказ можно выполнить или не выполнить, а доверие можно только оправдать.

Павлов думал ещё об одном. О том, что мог бы быть на месте Тимошенко. Не сейчас, а раньше, до войны. Командующий Западным округом — должность, которую ему предлагали, и от которой он отказался, потому что Тимошенко предложил другое. Что было бы, если бы он согласился? Если бы он, справился бы?

Он не знал. Честно, без ложной скромности и без бравады, не знал. Тогда, в феврале, он бы сказал «да, справлюсь», потому что самоуверенности ему хватало. Теперь, после месяца войны, после Минска, после Березины, после того, как он видел, сколько решений нужно принимать за день, и как каждое решение убивает или спасает, он бы сказал: «Не знаю.» И это «не знаю» было честнее любого «да».

Тимошенко справился. Минск держали шестнадцать дней, Березину двенадцать. Потери тяжёлые, но не катастрофические. Павлов видел цифры, видел сравнения, которые Шапошников присылал из Москвы: потери вдвое меньше, чем ожидалось, немецкие вдвое больше. Это работа Тимошенко. И Сталина, который стоял за Тимошенко и отдавал приказы, которые, как выяснялось потом, были правильными. Каждый раз правильными. Как будто кто-то знал заранее, что произойдёт, и подстилал соломку.

Вечером Павлов снова поехал на позиции. Доты преображались: на первом и втором перекрытия были готовы, трёхнакатные, засыпанные метровым слоем земли. Третий дот закончили ещё к обеду. Четвёртый, тот, что с половинными стенами, накрыли рельсами и шпалами, как написал Карбышев. Не бетон, но прямое попадание мины выдержит. Наверное.

(Три наката — три ряда бревен, уложенных перпендикулярно друг-другу. Для усиления защитных свойств, накрытых слоем земли и дерна (для маскировки). Во время Великой Отечественной войны они повсеместно использовались армейскими частями, партизанскими отрядами. Довольно широко были распространены в сельской местности в послевоенный период в районах, сильно пострадавших во время боевых действий. Армейские части, вернувшиеся в расположения своих округов, в ряде случаев, до восстановления казарм, жили в землянках по нескольку лет.)

Павлов залез внутрь четвёртого дота. Низкий потолок, рельсы прямо над головой, между ними щели, через которые сыпалась земля. Пахло ржавым железом и креозотом от шпал. Два пулемёта ДП стояли у амбразур, расчёты сидели рядом, молодые, из пополнения. Посмотрели на генерал-лейтенанта круглыми глазами.

— Как зовут? — спросил Павлов первого.

— Рядовой Колосов, товарищ генерал-лейтенант!

— Откуда?

— Тамбов!

— Стрелял из «Дегтярёва»?

— На полигоне! Три ленты!

— Три ленты это немного. Когда начнётся, стреляй короткими, по три-пять патронов. Длинной очередью ствол уведёт, и будешь стрелять в небо, а не в немцев. Понял?

— Понял, товарищ генерал-лейтенант!

Павлов перешёл ко второму.

— А тебя?

— Рядовой Тимофеев! Рязань!

— Второй номер?

— Так точно!

— Твоя работа задача это лента. Подаёшь ленту, следишь, чтобы не перекосило. Если перекосит стрелок остановится, ты должен будешь быстро поправить. Три секунды, не больше. Каждая секунда простоя немцы ближе на десять метров. Ясно?

— Ясно!

Павлов вылез из дота, отряхнулся. Дети. Через два дня эти дети будут стрелять по живым людям, и живые люди будут стрелять по ним, и кто-то из этих детей погибнет, и кто-то выживет и перестанет быть ребёнком. Он стоял на позиции и смотрел на запад. Рославльское шоссе уходило к горизонту, прямое, как линейка. Асфальт, потрескавшийся, с заплатками. По этому шоссе ездили грузовики, автобусы, легковые, люди ездили на