Огонь с небес - Роман Смирнов

по мосту. Бегом, пригибаясь, автоматы наготове. Мост качался под ногами, понтоны проседали, вода хлестала через настил. Нойман смотрел в бинокль, считая фигуры. Десять, двадцать, тридцать. Первые добежали до восточного берега, залегли, начали окапываться. Огня с того берега пока не было. Артподготовка и зенитки подавили доты, снайпер переключился на сапёров. Пехота проскочила.

Сорок, пятьдесят, шестьдесят. Полурота на том берегу. Потом рота. Потом полторы. И тогда доты ожили.

Пулемёт ударил из дота, того самого, в амбразуру которого попали снарядом. Нойман увидел вспышки, услышал далёкий стрёкот. Расчёт жив. Оглушены, может быть, ранены, но живы, и пулемёт работает, и пехота на восточном берегу, та, что залегла и окапывалась, теперь лежит и не может поднять головы.

Второй дот ожил через минуту. Третий через две. Они все ожили, один за другим, как будто артподготовка, полторы тысячи снарядов, была не более чем лёгким неудобством. Бетон. Метр бетона, который его 105-миллиметровые не пробили и который его 88-миллиметровые пробивали, только если попадали в амбразуру. А попадать в амбразуру на восьмистах метрах было непросто.

— Зенитки! По дотам, снова!

Три «ахт-ахт» снова начали бить. Снаряд за снарядом, по амбразурам, по щелям, по любому отверстию в бетоне. Один дот замолк, потом второй. Третий продолжал стрелять, и Нойман видел, как пулемётные трассеры с того берега тянутся к мосту, по которому всё ещё бежала пехота.

Два солдата упали с моста в воду. Ещё один упал на настил, и бежавшие за ним перепрыгнули через тело. Мост, качающийся, мокрый, простреливаемый, стал дорогой смерти, и пехота всё равно бежала по нему, потому что приказ есть приказ, и потому что остановиться на мосту было ещё хуже, чем бежать.

Нойман перевёл бинокль на восточный берег. Его пехота, две роты, лежала в воронках и наскоро отрытых ячейках. Огрызалась, стреляла по дотам, но что может сделать пехота против бетонного укрепления? Пули щёлкали по стенам, как горох. Нужна была артиллерия на том берегу. Или танки. Но мост держал двадцать тонн, а «тройка» весила двадцать три.

— Кригер. «Четвёрку» по мосту пустить можем?

Кригер посмотрел на него поверх очков.

— Panzer IV — двадцать пять тонн. Мост рассчитан на двадцать.

— Знаю. Вопрос: рухнет или выдержит?

— Сапёры говорят: рискованно. Может выдержать, если двигаться медленно, не больше пяти километров в час.

— Одну «четвёрку». С длинноствольной. Она дот расковыряет с двухсот метров.

Кригер не стал спорить. Записал.

«Четвёрка» пошла по мосту в семь двадцать. Медленно, осторожно, как слон по подвесному мостику. Понтоны просели, настил прогнулся, вода хлынула через края. Мост скрипел, трещал, стонал. Нойман смотрел, не дыша. Двадцать пять тонн на конструкции, рассчитанной на двадцать. Если рухнет, танк уйдёт на дно, экипаж утонет, и мост придётся строить заново, под огнём, без сапёров, которых снайпер выкосил наполовину.

Мост не рухнул. «Четвёрка» доползла до восточного берега, съехала с настила, и Нойман выдохнул. Танк развернулся, башня начала поворачиваться, ствол искал цель. Дот, тот самый, который не замолкал, в трёхстах метрах.

Выстрел. Снаряд 75-миллиметровой пушки ударил в стену дота, рядом с амбразурой. Бетон треснул, куски отлетели. Второй выстрел. Попадание в амбразуру, прямое. Из дота вырвался дым, и пулемёт замолк. На этот раз надолго.

Нойман позволил себе кивнуть. Работает. «Четвёрка» на том берегу меняла расклад. Её пушка доставала до дотов, и на трёхстах метрах попасть в амбразуру было проще, чем на восьмистах. Один танк, четыре дота. Математика не идеальная, но лучше, чем было.

Русские тоже считали. Нойман увидел это через пять минут, когда из траншеи, которую он не заметил, потому что она была вырыта за дотом, поднялась фигура. Одна, маленькая на расстоянии, с чем-то на плече. Труба.

— Гранатомёт! — крикнул Кригер.

Нойман видел, как фигура побежала вперёд, пригибаясь. «Четвёрка» не видела её, башня смотрела в другую сторону, экипаж работал по доту. Фигура добежала до канавы, метрах в семидесяти от танка, встала на колено.

Вспышка. Свист гранаты. Попадание, в борт «четвёрки», за башней, в моторное отделение. Танк дёрнулся, замер. Дым повалил из решётки, густой, чёрный. Люки открылись, экипаж полез наружу, и пулемёт из ожившего дота ударил по ним. Двое упали. Двое других скатились за корпус, побежали к мосту.

Труба. Гранатомёт. Тот самый, о котором Кригер составлял справку. Пятьдесят метров дальности, пробитие до шестидесяти миллиметров. Семьдесят метров, и «четвёрка» с двадцатимиллиметровой бортовой бронёй не имела шансов.

Нойман опустил бинокль. Поднял. Опустил.

— Кригер. Потери?

Кригер листал блокнот, говорил в рацию, записывал.

— Сапёрный батальон: двенадцать убитых, девятнадцать раненых при наводке моста. 52-й полк: семнадцать убитых, тридцать один раненый при переправе. «Четвёрка» потеряна, двое из экипажа убиты. Итого по состоянию на восемь ноль-ноль: тридцать один убитый, пятьдесят раненых. — Он помолчал. — Мы на том берегу, герр генерал. Две роты.

— Доты?

— Один подавлен «четвёркой», замолчал. Два подавлены зенитками, но, вероятно, временно. Один продолжает стрелять.

— Снайпер?

— Продолжает работать. Сменил позицию трижды. Сапёры отказываются выходить на мост без дымовой завесы.

Нойман посмотрел на часы. Восемь утра. Три с половиной часа. Две роты на том берегу, один подавленный дот, один сожжённый танк. Это не прорыв. Это плацдарм, крошечный, простреливаемый, уязвимый. Если русские контратакуют, две роты не удержатся. Если подгонят танк, КВ или «тридцатьчетвёрку», мост будет уничтожен одним выстрелом, и две роты окажутся в ловушке.

— Вторую «четвёрку» на мост, — приказал Нойман. — И противотанковое орудие, пятидесятимиллиметровое. Пехоте расширить плацдарм вправо, занять рощу. Зенитки — продолжать работу по дотам.

Кригер записывал. Нойман смотрел на реку, на мост, на далёкий берег, где его солдаты лежали в воронках и стреляли по бетону, который не пробивался. Укрепления. Настоящие укрепления, которых не было в разведданных, потому что разведка прошляпила. Или потому что их построили недавно, за последние недели. Кто-то у русских знал, что немцы придут к Смоленску, и подготовился. Кто-то грамотный, кто понимал в фортификации больше, чем среднестатистический сапёр.

Вторая «четвёрка» пошла по мосту в девять. Мост снова заскрипел, просел, вода хлестнула через настил. На этот раз Нойман не смотрел. Сидел в палатке, склонившись над картой, и считал.

Два батальона пехоты на том берегу к десяти часам. Два танка, если вторая «четвёрка» дойдёт. Противотанковое орудие, если сапёры протащат его по мосту. Три подавленных дота из четырёх, один продолжает стрелять. Снайпер продолжает стрелять.

На южном участке, у Рославльского шоссе, форсирование начал весь 47-й корпус Лемельзена — 12-я и 17-я танковые, больше ста танков,