Огонь с небес - Роман Смирнов

два полных дивизии. Нойман слышал канонаду оттуда, далёкую, слитную, тяжёлую — не его масштаб, там стволов было вдвое больше. Подробностей не знал, связь со штабом группы работала с перебоями. Но если Лемельзен прорвётся по шоссе, русские будут вынуждены отвести силы с центрального участка, и доты замолчат.

На севере, у Катыни, 7-я танковая тоже должна была начать в четыре тридцать. Нойман не слышал оттуда ничего — далеко, двадцать километров, — но если всё шло по плану, три удара одновременно растягивали русскую оборону на сорок километров, и где-то она должна была лопнуть.

Если.

В одиннадцать русские контратаковали. Нойман увидел это в бинокль: из-за дотов, из траншей, которые тянулись вглубь обороны, поднялась пехота. Серые фигуры, много, рота, может, больше. Бежали цепью, стреляя на ходу, и впереди, на левом фланге, шёл кто-то с автоматом, и Нойман видел вспышки очередей, короткие, экономные.

Его пехота встретила огнём. Пулемёты, автоматы, из воронок и ячеек. Русские залегли, потом поднялись снова, продвинулись ещё на пятьдесят метров. Потом ещё. Они не бежали стеной, как в кино, и не шли в полный рост, как рассказывали пропагандисты. Перебежками, от укрытия к укрытию, прикрывая друг друга, грамотно. Как обучены.

Вторая «четвёрка» открыла огонь. Осколочным, по цепи. Разрывы среди бегущих фигур, крики, падающие тела. Русские залегли, откатились. Потом поднялись снова, и на этот раз с ними был пулемёт, и пулемёт ударил по «четвёрке», бесполезно, пули отскакивали от брони, но расчёт «четвёрки» занервничал и начал пятиться.

— Стоять! — крикнул Нойман в рацию. — Танку стоять, огонь продолжать!

«Четвёрка» остановилась. Башня развернулась, выстрел. Разрыв среди русских, и контратака захлебнулась. Фигуры отползали назад, к траншеям, к дотам. Тащили раненых.

Нойман сел, снял фуражку, протёр лоб. Контратака отбита. Плацдарм удержан. Но какой ценой. К полудню потери его дивизии составили пятьдесят семь убитых и девяносто два раненых. За восемь часов. Без продвижения, без прорыва, без взятия ни одного значимого рубежа. Плацдарм пятьсот метров в глубину и триста в ширину. Пятачок земли, за который заплатили полторы сотни человек.

Кригер принёс обед. Хлеб, консервы, кофе из термоса. Нойман ел, не чувствуя вкуса. Думал.

Укрепления русских были серьёзнее, чем он предполагал. Доты, бетонные, с толстыми стенами, с пулемётами в амбразурах. Траншеи, ходы сообщения, запасные позиции. Минные поля перед окопами, его пехота уже наступила на три, потеряв пятерых. Противотанковые рвы на подступах к дотам, которые «четвёрка» не могла пересечь. И снайпер, который продолжал стрелять из своего проклятого полуавтоматического карабина и за утро положил ещё одиннадцать человек.

Кто строил эти укрепления? Когда? Две недели назад этого здесь не было, аэрофотосъёмка подтверждала. Значит, построили за две недели. Бетонные доты за две недели. Это требовало инженера, который знает, что делает, рабочих, которые умеют лить бетон, и организации, которая способна обеспечить и то, и другое в условиях войны.

— Герр генерал. — Кригер. — Донесение от штаба 47-го корпуса, южный участок.

— Читайте.

Кригер взял бланк, поправил очки. Нойман заметил, что пальцы у начальника штаба чуть дрогнули, — Кригер успел прочитать текст раньше и знал, что там.

— «Переправа на Рославльском направлении приостановлена. Противник оказывает организованное сопротивление из бетонных укреплений. При выдвижении к переправе головная колонна попала под огонь тяжёлой артиллерии с закрытых позиций. Калибр предположительно 152 и 203 миллиметра. Позиции батарей не обнаружены. Потери на марше: шесть танков, до сорока единиц автотранспорта, свыше ста двадцати человек убитыми и ранеными. Потери при попытке переправы: четыре танка подбиты противотанковой батареей на восточном берегу. Общие потери за день — десять танков и свыше двухсот человек. Переправочное имущество частично уничтожено артиллерийским огнём противника до начала наводки. Требуется тяжёлая артиллерия для подавления батарей и контрбатарейной борьбы.»

Кригер опустил бланк. Тишина в палатке была такой, что Нойман слышал, как тикают часы на его запястье.

Двести три миллиметра. Он знал, что это такое. Русская Б-4, гаубица большой мощности, снаряд сто килограммов. На Халхин-Голе японцы рассказывали о ней шёпотом. Одно попадание превращало полевое укрепление в яму. И теперь эти орудия стояли где-то за русскими позициями и методично разносили колонну 47-го корпуса на подходе к реке. Не на переправе — на подходе, за километры, до того, как танки успевали увидеть воду. Шесть машин на марше, ещё не вступивших в бой. Сорок грузовиков. Сто двадцать человек. И батареи не обнаружены — бьют с закрытых позиций, из-за холмов, невидимые, неуязвимые для ответного огня. Целый корпус, две танковые дивизии, больше ста танков — и стоит. Стоит перед рекой, которую в плане предполагалось форсировать за шесть часов.

— Сто пятьдесят два и двести три, — повторил Нойман. — Откуда у них тяжёлая артиллерия на этом участке?

Кригер снял очки, протёр стёкла полой кителя — жест, который у него означал не близорукость, а необходимость выиграть три секунды на размышление.

— Из приграничных укрепрайонов, герр генерал. Видимо, они успели вывезти. Или вывезли заранее.

— Заранее?

— Перед войной. Мы знаем, что часть техники из Бреста и Гродно была переброшена на восток в мае-июне. Абвер считал, что это плановая ротация. Возможно, это была эвакуация.

Нойман не ответил. Если это была эвакуация — если русские в мае знали, что война начнётся, и целенаправленно оттягивали тяжёлую артиллерию вглубь страны, — то всё, что он видел за последний месяц, складывалось в картину. Доты, которых не было на разведснимках, потому что их построили по готовому проекту за две недели. Склады для партизан, заложенные до войны. Авиация, которая не сгорела на аэродромах, потому что была рассредоточена. И тяжёлая артиллерия, сохранённая в тылу, которая теперь выкатилась на позиции и крушила его фланг.

Тяжёлая артиллерия. Нойман усмехнулся, коротко и зло. «Требуется тяжёлая артиллерия для подавления батарей и контрбатарейной борьбы» — написал штаб 47-го корпуса. Красиво. Тяжёлой артиллерии нет. Их 150-миллиметровые гаубицы, которые могли бы вести контрбатарейную борьбу, стоят в ста километрах западнее, потому что нет бензина для тягачей. Бензин сожгли русские на станции Орша, вместе с двенадцатью эшелонами. А мост, по которому шло снабжение, треснул под первым же поездом и обрушился, потому что русские партизаны подорвали опору.

Всё связано. Партизаны взорвали мост, бензин не дошёл, тяжёлая артиллерия стоит без тягачей, контрбатарейная борьба невозможна, русские 203-миллиметровые безнаказанно бьют по колоннам, переправа буксует. Цепочка, в которой каждое звено тянет следующее, и где-то в начале этой цепочки — мост, который подорвали трое диверсантов в дождливую ночь.

— Кригер. Наши потери за