Барин - Юрий Александрович Уленгов

— Ерофеич! — я повернулся к старосте. — Слыхал?

Из-под густой бороды донеслось что-то вроде «дык, барин, дрова-то…», но спорить староста не стал. Ежели останутся гости дорогие, так может и ещё пара чарочек проскочат, прежде чем Марфа коромыслом по горбу перетянет…

Вскочив, староста побежал исполнять приказ.

— Единственное, — проговорил я, — Как размещать вас, голову ломаю. Тебя-то я к себе в гостевую поселю, а вот бойцов твоих… Сам видел, что у меня творится. Тот случай, когда семеро по лавкам — не фигура речи.

— Ай, оставь, Дубравин, — махнул рукой слегка осоловевший Сабуров. — Ребятам моим и сеновала достаточно будет. По деревне-то у тебя мертвяки ещё, чай, не шоркаются по ночам?

— Когда как, Дмитрий Александрович, когда как, — без тени улыбки проговорил я, породив у Сабурова приступ воистину конского гогота.

— Ну, если пожалуют — то сами виноваты, — резюмировал он. — Наливай, Дубравин! Выпьем ещё по чарке, да пойду посмотрю на своих остолопов. За ними тоже, знаешь ли, глаз да глаз нужен.

Спорить с ним я не стал. Если уж господин офицер скомандовал «наливай», то уж кому-кому, но не мне ему возражать.

На том и порешили.

Глава 10

— Ну, давай! Пошла, пошла!

Серая худая кобылка мотнула головой и потащила телегу по раскисшей тропе. В телеге, прикрытые рогожей, лежали мешки с селитрой — той, что удалось наскрести в сушильне и на складе. Сколько её годной — бог знает. Может, половина сгнила и выветрилась, а может, и ничего. Может, Кузьма разберётся и вытянет из этой трухи хоть что-то полезное. Хотелось верить, что у нашего «собретателя» что-то получится. Потому как варница снова заработает явно нескоро.

Рядом с телегой шли два мужика, за ними присматривал Егор с фузеей. Прежде чем отправиться к деревне, он повернулся ко мне.

— Барин, а вы точно не с нами? Может, прислать кого? Или самому остаться?

Такая забота трогала, но для того, что я задумал, лишние глаза и уши были совсем ни к чему. Я и встал ни свет ни заря, оставив Сабурова похрапывать в гостевой, чтобы успеть до того, как поедем, и мужиков за селитрой организовал, потому как в ближайшие дни мне было совсем не нужно, чтоб кто-то появлялся на заводике.

— Я справлюсь, Егор, спасибо, — кивнул я. — Мне тут ещё кое-что сделать нужно, а вы езжайте. Не переживай, я за себя постоять умею.

— Знаю, барин, — ответил тот, — Но будьте всё ж аккуратнее.

Телега заскрипела и поползла по тропе в сторону деревни. Я смотрел вслед, пока она не скрылась за поворотом, и ещё с минуту слушал удаляющийся скрип колёс. Потом стало тихо. Лес, утренний туман, запах гари от пожарища, и — тишина. То, что нужно.

Варница ещё дымилась.

Я обошёл пожарище по кругу. Вчера после боя я распорядился собрать все мертвяцкие головы и побросать в огонь. Все, включая башку водителя, которую Григорий лично отделил от того, что осталось после выстрела из фальконета.

Прежде чем бросить её в костёр, я постоял немного, думая, что было бы очень интересно разрезать её и посмотреть, что там внутри, но, по здравому размышлению, бросил эту затею — я даже близко не анатом, и содержимое мертвяцкого черепа мне ничего не скажет. А вот мозги, оставленные без присмотра, — это прокорм для новых тварей. Нет уж. В костёр — и дело с концом.

В остальном зрелище собой варница представляла прискорбное. Стены обрушились внутрь, и от здания остались, по сути, кирпичная печь, медный чан — закопчённый, но целый — и груда головешек, которые лениво курились в утреннем воздухе.

Стропила, балки, доски, навес — всё сгорело, и сквозь пепелище проступал земляной пол, покрытый коркой спёкшейся глины. Но варница — это, по сути, и есть чан и печь. А стены и крыша — это всего лишь дерево, вопрос рабочих рук и времени. А рабочие руки у меня, если всё сложится, скоро появятся. И руки эти не будут уставать, жаловаться и просить жрать.

Я остановился на краю пожарища, стиснул под рубахой камень и потянулся даром в чащу.

Камень отозвался сразу — охотно, мягко, как отзывается хорошо объезженный конь. После вчерашнего он и впрямь стал другим: послушнее, ближе, словно между нами установилось что-то вроде понимания. Мир привычно сместился, посерел, и в этой серости проступили огоньки.

Огоньков было четыре… А нет, пять! В лесу, вокруг заводика, на расстоянии ста-двухсот шагов. Бродили кругами, бесцельно, как скотина, которую выпустили из загона и забыли. Но огоньки были яркие — заметно ярче, чем у обычных бродячих мертвяков. Откормленные. Бывшие слуги водителя. То ли умудрившиеся каким-то образом сбежать во время пожара, то ли вовсе ночевавшие где-то в другом месте… Но это точно были они. Голодные, потерянные, без хозяина.

Ну, что ж, ребятки. У меня хорошие новости: у вас будет новый хозяин.

Отпустив камень, я подобрал холщовый мешок и пошёл в лес.

* * *

Первого мертвяка я нашёл шагах в ста от заводика. Здоровый мужик в остатках армяка, с руками, которые были толще моих бёдер, — откормленный, но ещё не начавший обрастать хитином. Он стоял между двух берёз и раскачивался из стороны в сторону, таращась в никуда слепыми бельмами.

Я сжал камень и потянулся к его разуму — ну, точнее, к тому, что от него осталось.

И — к моему удивлению — мертвяк поддался сразу. Не просто поддался — потянулся навстречу, как пёс, который скулит у двери и ждёт, когда хозяин впустит. Разум, привыкший быть под контролем водителя, сам искал руку, которая его сожмёт. Не огарочек — свечка, яркая, тёплая, послушная. Я обхватил её невидимой ладонью, и мертвяк замер, уставившись на меня с выражением тупого ожидания.

— Стоять, — сказал я. — Ждать.

Тот послушно замер, а я пошёл дальше.

Второй мертвяк нашёлся через десять минут, третий — ещё через пять. Все — бывшие слуги, все откормленные и послушные до оторопи. Стоило протянуть руку, нащупать «свечку» и сжать — и они замирали, покорные, готовые выполнить любой приказ.

То ли камень давал мне столько силы, что для них я был неотличим от водителя, то ли разумы, однажды сломленные и привыкшие быть под контролем, повторно подчинялись без сопротивления. Я не знаю. Но меня это и