Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров

Терентьев сделал шаг вперёд, и, не опуская «ППД» (правая ладонь так и осталась на шейке приклада), левой рукой принял у меня документ, поднёс к глазам, вчитываясь в строчки. Потом поднял взгляд на моё лицо, сравнивая с фотографией.

— Куда направляетесь? — спросил он уже спокойнее, но автомат не убрал — ствол смотрел мне в грудь, палец на спуске.

— В Кобрин, — ответил я.

— С какой целью?

Он спросил это буднично, но я заметил, как его глаза сузились. Он ждал подвоха. И правильно делал.

— У меня есть командировочное предписание, — ответил я. — В планшете. Я достану?

Вопрос был вежливым — я давал понять, что не собираюсь совершать резких движений. Терентьев кивнул, чуть заметно дёрнув уголком рта. Я медленно расстегнул клапан планшета, вытащил сложенный вчетверо лист, аккуратно развернул и протянул.

Лейтенант опять взял бумагу левой рукой, и быстро пробежал глазами.

— Ого, подпись самого комдива, — произнес пограничник ровным тоном, — вроде бы всё верно — печать, подпись, исходящий номер. — И добавил с легкой ноткой иронии: — Суть особого задания — конечно же секретна?

— Да, не особо! — ответил я. — Требуется установить связь со штабом 4–й Армии, с полковником Сандаловым.

Терентьев расслабился, но совсем чуть–чуть — убрал палец со спускового крючка, но ладонь на шейке приклада оставил, и ствол по–прежнему смотрел в мою сторону.

— Что там у вас происходит? — спросил он. — Мы весь день стрельбу слышим.

— Немцы прут, — ответил я. — С утра пять атак отбили. С танками. А в промежутках между ними — артобстрелы. Это война, братишка.

Я произнёс слово «братишка» по старой привычке. Терентьев слегка поморщился от такого панибратского обращения, и строго сказал:

— О войне нам командование доведет отдельным распоряжением, в части, нас касающейся. А до тех пор — это всё военный конфликт.

Я усмехнулся про себя — народ в своей массе всё еще верил в чудеса. Что немцы вот–вот остановятся, отведут войска обратно за Буг и извинятся.

— Ну–ну, — ответил я неопределённо.

Он вернул мне комсомольский билет и предписание, потом задал новый вопрос:

— Так значит вы делегаты связи?

— Так и есть, — безмятежно ответил я.

Терентьев демонстративно осмотрел нас с головы до ног, обратив особое внимание на трофейный «ППД», задержал взгляд на дырках от пуль в коляске, потом снова поглядел в лицо.

— Что–то не похожи, — произнёс он задумчиво. И вдруг улыбнулся. — Глаза больно хитрые.

— А всех предыдущих, с умными глазами, по дороге зарезали, — я мрачно посмотрел ему в глаза, и его улыбка исчезла.

Терентьев нахмурился, не поняв.

— В смысле?

— В прямом, — ответил я. — Километрах в пяти отсюда немецкие диверсанты засаду устроили. Троих наших в ножи взяли.

У лейтенанта дёрнулась жилка на виске. Он перевёл взгляд на Орлова, потом снова на меня.

— То–то я смотрю, со стороны Малориты с самого утра никого, — тихо сказал он, и в голосе его прозвучала какая–то обреченность. — Ни пешеходов, ни машин.

— Вот–вот, — кивнул я. — Всех перехватили.

— А ты как прорвался? — спросил он, и в глазах его загорелось какое–то подозрение

Я мотнул подбородком в сторону коляски, где на вертлюге поблёскивал воронёным металлом «дегтярь».

— А я умею уговаривать, — сказал я. — У меня с собой веский аргумент.

Терентьев хмыкнул, но без насмешки — скорее одобрительно. Он наконец–то убрал руку с приклада автомата, поставил его на предохранитель и сдвинул «ППД» на бок. Теперь он выглядел расслабленным, но я знал — это впечатление обманчиво. Он по–прежнему был, как взведенная пружина.

— Ну–ка, Володя, — сказал он, называя меня по имени, которое вычитал в комсомольском билете, — давай в сторонку отойдём. Ты мне подробно расскажешь, что там произошло.

Я почувствовал раздражение — каждая минута промедления отдаляла нас от Кобрина, а ночь надвигалась быстро. Но я понимал, что Терентьев прав. Он отвечает за охрану важного объекта, и информация о появившихся поблизости диверсантах для него важнее моего задания.

— Вообще–то я спешу, — сказал я, зная, что это не сработает.

— Это не займёт много времени, — твёрдо ответил Терентьев. — Мне позарез нужно знать, что происходит в зоне моей ответственности.

Я вздохнул. Ничего не поделаешь.

— Олег, — сказал я Орлову. — Сиди в коляске, никуда не лезь.

Орлов кивнул, нахохлился, как воробей, и снова положил руку на пулемёт.

Я слез с мотоцикла и пошёл за Терентьевым в сторону от дороги, к кустам, из которых он вышел. Только отсюда, подойдя вплотную, я увидел подготовленные позиции — сразу за кустами был отрыт окопчик со стрелковыми ячейками для трех человек. Всё это умело прикрыто снятым дерном. Сейчас там укрывались два бойца в зеленых фуражках, с автоматическими винтовками Симонова в руках.

Я кивнул в их сторону.

— Ловко вы тут устроились, — сказал я. — Я даже сразу и не заметил.

Терентьев усмехнулся с гордостью.

— На то и расчёт, — ответил он. — Ну, рассказывай.

Мы остановились под старой раскидистой ивой, которая росла на самом берегу Риты. Её ветви свешивались до самой воды, и казались космами седых волос. Река едва заметно журчала, и этот звук успокаивал, создавая странный контраст с далёкой канонадой. Пахло тиной и какой–то сладковатой прелью — словно неподалеку лежала куча начавших подгнивать яблок. Я опёрся плечом о шершавый ствол и начал рассказ.

— Их было шестеро, — сказал я. — Все в нашей форме, с такими же автоматами, как у тебя, новехонькими «ППД». Перегородили дорогу бревном — свежесрубленной сосной — и убивали наших связных. Мы нашли три трупа, когда с ними разобрались. Все с ножевыми ранами.

— А как ты понял, что это немцы? — спросил он с подозрением — слишком уж невероятно звучала история, что двое красноармейцев разделались с шестью диверсантами.

— Выглядели они странно — с петлицами сапёров, но уж очень чистенькие, словно на парад собрались! — пояснил я. — Я сразу неладное заподозрил. Слишком уж аккуратная форма, свежая, необмятая, сапоги довольно новые — голенища не спущены. Слишком много командиров на лесном на посту — капитан, старший лейтенант. Не по рангу.

— Хм… А ты наблюдательный! — скупо похвалил Терентьев. — Тебя бы к нам на заставу, следопытом… И чего ты дальше