Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров

— Велел напарнику стрелять из «дягтеря», если меня убивать начнут. А сам подошел к ним и начал зубы заговаривать, дурачка валять. Они по–русски ничего не понимали — стояли, как истуканы, тупо пялились. Один из них русским оказался — бывший белогвардеец. В общем, я их спровоцировал и они кинулись меня резать. Тогда их Олег и перестрелял.

Терентьев слушал молча, не перебивая. Его глаза сузились, он словно пытался представить себе эту картину.

— А не врёшь? — спросил он, когда я закончил. — Вдвоём шестерых? Это точно немцы были?

— У них грузовик был немецкий, — ответил я. — Внутри немецкая радиостанция. Ты можешь проверить, если хочешь. Место найти легко — километрах в пяти отсюда, на обочине лежит свежесрубленная сосна. Рядом мы мотоциклы в кустах спрятали. А грузовик чуть дальше, в лесу замаскировали.

Потом я рассказал ему еще о двух группах диверсантов, подробно передал численность, описание командиров, позывные.

По мере рассказа Терентьев мрачнел всё больше. Он смотрел на реку, на тёмную воду, в которой отражался багровый закат. Муха ползала по его щеке, он не смахивал — даже не шевелился. Он был умным мужиком — понимал, что это не обман — слишком много конкретных деталей. Через пару минут лейтенант перевёл взгляд на меня.

— Как–то всё это… — начал он и не закончил.

— Сказку напоминает? — закончил я за него. — Но нет. Всё так и было.

Он покачал головой, словно отгоняя сомнения, и сказал решительно:

— Я пошлю пару бойцов проверить.

— Дело твоё, — пожал я плечами. — Я могу дальше ехать? Хочу до темноты в Кобрин добраться.

Терентьев поднял глаза к небу. Солнце висело низко над горизонтом, багряная полоска на горизонте явственно напоминала, что день подходит к концу. Темнеть начнет часа через два. Лейтенант помолчал около минуты, перебирая в уме все «за» и «против», потом кивнул.

— Ладно, езжай.

Я выдохнул с облегчением и уже повернулся, чтобы идти к мотоциклу, как вдруг услышал гул. Низкий, раскатистый, он шёл откуда–то сверху. Сначала я подумал, что это опять артиллерия, но гул нарастал, становился глубже — это ревели авиационные двигатели. Много двигателей.

Я поднял голову — со стороны заката летели самолёты. Они шли, выстроившись четырьмя неровными треугольниками — двенадцать штук, целая эскадрилья. Двухмоторные, с сильно вытянутыми вперед мотогондолами и остекленными носами. На крыльях — черные кресты. Это были «Юнкерсы–88». Они шли на высоте метров восемьсот, ровным строем, курсом на восток — на Кобрин, или на Пружаны.

На дороге, у полуторок, кто–то из сапёров заорал дурным голосом:

— Воздух! Ложись!

В этом крике было столько ужаса, что я сам чуть не поддался панике. Видимо сапёр впервые в жизни увидел чужие самолёты с крестами и не знал, чего от них ждать. Бойцы попадали на землю, кто–то побежал в лес, бросив ящики со взрывчаткой. Катушка со шнуром покатилась под откос и с плеском упала в реку.

Терентьев тоже смотрел в небо, но лицо его не выражало страха — только озабоченность. Он медленно оглянулся на мост, на полуторки, на своих бойцов, которые, пригнувшись в своем окопчике, с тревогой глядели на бомбардировщики.

— Надо бы в укрытие! — сказал лейтенант, делая шаг в сторону.

Я не двинулся. Проследив за полетом самолётов, явно идущих мимо нас по своим фашистским делам, оглянулся на пограничника, и спокойно сказал:

— Не бойся, это не по нашу душу. Немцам этот мост целым нужен.

К солидному мощному гулу двигателей вдруг примешалась какая–то звонкая нотка. Я задрал голову, вглядываясь в синеву неба. И там, почти на грани видимости, километра на полтора выше бомберов, разглядел маленькие черные точки. Четыре штуки.

Истребительное прикрытие.

Они шли «ромбом», поблёскивая в лучах солнца, как крошечные искры. Но внезапно «сломали» строй — два самолета отделились от группы и пошли вниз. Не вертикально, не в пике, а плавно снижая высоту, под небольшим углом, держа курс точно на мост.

Скорость снижения была обманчивой — вроде бы вот только сейчас «точки» выросли до размеров «крестиков» — и уже через минуту два небольших самолетика пронеслись вдоль русла реки прямо над мостом, на высоте метров в тридцать. Я успел разглядеть острые носы, жёлтые капоты двигателей, огромный черный крест с белой окантовкой на узком фюзеляже, и даже тёмные силуэты пилотов в фонарях кабин. «Мессершмитты Bf–109».

Двигатели взвыли на форсаже, этот вой резанул по ушам, заставил сжаться внутренности — истребители набирали высоту, но поднявшись метров на двести, развернулись и полетели обратно. Вот теперь меня проняло по–настоящему!

— Ложись! — заорал я, хватая Терентьева за плечо и швыряя на землю.

Сам упал рядом, в папоротник, машинально прикрывая голову руками. А потом ударили пушки.

Очереди были короткими, всего по две–три секунды, но в них было столько мощи, что воздух, казалось, разорвало на куски. Трассирующие снаряды прочертили оранжевые линии — они ушли вниз, в сторону другого конца моста, туда, где стояли полуторки.

Малокалиберные снаряды пробили кузова, кабины, моторы. Кто–то из сапёров закричал — коротко, страшно, и крик сразу оборвался. Брызнули щепки от досок бортов. Одна из полуторок дёрнулась, словно живая, и осела на простреленных шинах.

А истребители пронеслись мимо — как мне с перепугу показалось — едва не касаясь фюзеляжами водной глади.

— Твою мать! — выдохнул лежавший рядом Терентьев, вжимаясь в землю.

«Мессеры» проскочили над мостом, и ушли вверх, догоняя своих «коллег».

Первая полуторка взорвалась. Детонировали ящики с толом. Взрыв был такой силы, что меня подбросило на земле, заложило уши, и на несколько секунд мир погрузился в белую вату. Над рекой встал чёрный гриб, подсвеченный оранжевыми языками. Вторая полуторка просто загорелась — но через пару секунд превратилась в огромный костёр.

Саперы, охваченные пламенем, метались по берегу. Кто–то нырнул в воду, кто–то катался по земле. В воздухе отчетливо запахло горелым мясом.

Истребители, снова построившись «ромбом», взяли курс на восток и через минуту превратились в маленькие черные точки, а потом и вовсе растаяли в светлом небе.

Я поднял голову и огляделся.

Тишина. Только треск горящих грузовиков и шипение воды — охваченные пламенем обломки падали в реку.

Терентьев поднялся первым. Он стряхнул с себя листья папоротника, посмотрел на дымящиеся остовы грузовиков, на разбросанные обломки, на разбросанных, как тряпичные куклы людей и повернулся ко мне. Его лицо было бледным, даже несмотря на загар, в глазах плескалась боль.

— Ты говорил — они