Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров

Я начал короткими перебежками смещаться к мотоциклу. Немцы, занятые противоборством с Орловым, меня пока не замечали — их внимание было приковано к холмику с берёзами. Я пробежал ещё метров двадцать и уже видел впереди кусты лещины, где оставил мотоцикл, когда пулемёт Орлова заговорил снова.

Но сейчас он стрелял из другого места — от мотоцикла. Олег сменил позицию. Каким–то чудом сумел отползти, добраться до «мобильного склада боеприпасов» — коляски, перезарядился и снова вступил в бой. Длинная очередь. Ещё одна. Ещё. Он стрелял, не жалея патронов, поливая поле сплошным веером. Пулемёт бил и бил, замолкая, когда Олег менял магазин, потом снова оживая.

В коляске было несколько запасных дисков. Почти две сотни патронов. Если стрелять в таком темпе — хватит на пару минут. Но сейчас этого оказалось достаточно, чтобы переломить ход боя.

Немцы, обескураженные плотным огнём с неожиданного направления, дрогнули. Они не побежали, нет. Они не запаниковали. Но их стрельба стала менее плотной, менее уверенной. Они решили отойти, не желая ввязываться в затяжной бой. И начали перекатами смещаться к лесу на другом краю поля. Уходили очень грамотно: одна группа прикрывает огнём, вторая перемещается, таща за собой раненых. Их «МР–40» стучали в ответ, но Орлов был, казалось, неуязвим — «дегтярь» продолжал упрямо долбить, делая лишь короткие паузы.

Я замер на полпути. Теперь, когда немцы отходили, появился шанс получить информацию о противнике.

Ближайший планер, тот самый, что сел у опушки, был всего в пятидесяти метрах от меня. Я рванул к нему, пригибаясь и прикрыв лицо рукой, чтобы ветками не попало по глазам. В сгустившихся сумерках, на фоне тёмной стены леса, меня было почти не видно. Немцы, отходили к дальнему краю поля, всё их внимание было приковано к вспышкам выстрелов «дегтяря» Орлова, и моя перебежка осталась незамеченной.

Я упал на колено возле планера, огляделся. Рядом, в траве, лежало тело немецкого десантника, которого я зацепил очередью из «ППД». Он был мёртв — пуля попала в шею. Форма на нём была стандартной — китель цвета «фельдграу», каска в сетчатом чехле. Разве что высокие шнурованные ботинки отличали его от обычного пехотинца. И нашивка на левом рукаве — тёмно–зелёный овал с серебристым орлом Люфтваффе, а под ним жёлтая ленточка с надписью готическим шрифтом «Fallschirmjäger». Никакого особого снаряжения — только на поясе строенные патронташи под длинные автоматные магазины. Оружия при нём не было — автомат, видимо, отлетел куда–то в сторону или его подобрали свои.

Я быстро обшарил нагрудные карманы убитого. Так и есть — в левом тонкая книжка в серо–зелёной обложке. «Зольдбух». Я раскрыл её, мельком глянул на страницу. Штамп подразделения: «I. Bataillon, Fallschirmjäger–Regiment 1». Первый батальон Первого парашютно–егерского полка. Те самые, кто штурмовал Крит, кто захватывал бельгийский форт Эбен–Эмаэль, кто штурмовал норвежский Нарвик. Элита из элит.

Теперь они здесь. Под Брестом. И нацелены на мост.

Я сунул «зольдбух» в карман и побежал обратно. Теперь уже не скрываясь — немцы отошли достаточно далеко, их огонь стал редким и неприцельным. Через минуту я был у мотоцикла.

Орлов лежал неподалёку, метрах в десяти, за трухлявым поваленным стволом сосны. Рядом с ним валялись пустые диски от «дегтяря». Ствол пулемета раскалился докрасна, над кожухом дрожал горячий воздух. Олег дернулся, заметив движение сбоку, но сразу опознал меня и широко улыбнулся. Его лицо было чёрным от пороховой гари, глаза блестели лихорадочным возбуждением.

— Я им дал, Вовчук! Я им да–ал! Ты видел?

— Видел, — кивнул я. — Молодец! А теперь уходим.

— Уходим? — он растерянно оглянулся на поле. — А как же…

— Сейчас они перегруппируются и попробуют взять нас в клещи, — перебил я. — У них минимум десяток бойцов, а у нас по одному неполному магазину на ствол. Мы своё дело сделали: задержали, напугали, нанесли потери. Надо предупредить Терентьева.

Орлов помолчал, потом кивнул. Он понимал, что остаться будет, конечно, геройством, но и глупостью. Иногда нужно отойти, чтобы сохранить силы и ударить в другом месте.

— Забирайся в коляску, — сказал я. — «Дегтярь» на вертлюг, диски перезаряди.

Орлов послушно поднялся, подхватил пулемёт, пустые диски и забрался в коляску. Я завёл двигатель. Мотор взревел, разрывая вечернюю тишину. Я развернул мотоцикл и дал полный газ. Машина рванулась вперёд, выскочила из кустов на шоссе и помчалась обратно — на запад, к реке, к мосту, к Терентьеву.

В спину нам ударили несколько очередей. Пули просвистели высоко над головой — немцы стреляли на звук, не видя цели. Я пригнулся к рулю, выжимая из мотоцикла всё, на что он был способен. Через минуту шоссе нырнуло в лес, и стрельба стихла.

Глава 10

Мотоцикл выскочил из леса на открытое пространство перед мостом, когда ночная тьма уже полностью поглотила окрестности. Фара, пробивая мутным жёлтым лучом метров на пятьдесят вперёд, выхватывала из темноты то разбитую колею, то придорожные кусты, то белые стволы берёз.

Перед мостом я сбросил газ до минимума и трижды мигнул фарой. Мы не обговаривали с Терентьевым никакие световые сигналы, когда уезжали. Но лучше хоть как–то подать знак, чтобы свои сходу не влепили очередь, а хотя бы попытались разобраться — кто же это там «моргает».

Орлов всю дорогу, тихо чертыхаясь, набивал диски патронами, а теперь затих, сжимая приклад «дегтяря». Товарищ был напряжён до предела — я чувствовал это по тому, как он дышал, коротко и часто, словно загнанный зверёк.

Я медленно переехал мост и остановил мотоцикл у кустов, там же, где и в прошлый раз. Заглушил двигатель. Тишина навалилась сразу — плотная, вязкая, какая бывает только в лесу у реки в безлунную ночь. Слышно было, как журчит вода под сваями, как пощелкивает, остывая, мотор, как где–то в кронах деревьев негромко перекликаются ночные птицы.

Из кустов, со стороны замаскированного «секрета», поднялась фигура. Лейтенант Терентьев. Он вышел на дорогу неспешно, но автомат держал наизготовку.

— Что стряслось? — спросил он без предисловий. Голос его звучал настороженно, но без враждебности. — Почему вернулись?

Я слез с мотоцикла и громко сказал:

— Немецкий десант, лейтенант! На планерах. Высадились в пяти километрах отсюда, на большом поле у шоссе. Два планера, в каждом человек по восемь–девять. Всего — около двух десятков!

Терентьев шагнул ближе. Теперь я видел его лицо с резко очерченными скулами и плотно сжатыми губами.

— Два десятка? — переспросил он. — Не шутишь?

— Какие