Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров

А Терентьев подошёл к пленному вплотную. Тот смотрел исподлобья, но без вызова — скорее, с мрачной обречённостью.

— Оберфельдфебель, — произнёс лейтенант, разглядывая погоны. — Ну, давай, рассказывай.

Немец молчал.

— Он по–русски не понимает, — сказал я.

Терентьев оглянулся на меня и многозначительно улыбнулся, как будто я сморозил несусветную глупость.

— Конечно не понимает, он же — немец! — немедленно добавил свои «пять копеек» Сафонов.

— Name, Dienstgrad, Regimentsnummer! — вдруг рявкнул Терентьев. (Имя, звание, номер части!)

Пленный дёрнул головой, услышав родную речь. Посмотрел на лейтенанта с удивлением, но ответил на ломаном русском:

— Оберфельдфебель Вернер Шварц. Первый батальон Первого парашютно–егерского полка.

— Задача вашей группы? — продолжил Терентьев.

Шварц помолчал. Потом его губы тронула горькая усмешка, и он ответил:

— Захватить и удержать мост до подхода передовых частей двести пятьдесят пятой пехотной дивизии.

— Сколько всего вас было? — спросил Терентьев и перефразировал, поняв, что пленный не понимает: — Численность группы? Сколько человек?

— Восемнадцать. Два планера, по девять человек, — ответил Шварц и как–то по–особенному вздохнув, завалился на траву, потеряв сознание.

Проследив за его падением, Терентьев хмыкнул и посмотрел на меня с новым интересом:

— Выходит, Сошников, что вы вдвоем семерых положили! Неплохо!

— Повезло, — ответил я. — Мы их прямо при приземлении подловили.

Терентьев обвёл взглядом мост, тела на берегу, пленного оберфельдфебеля и сказал:

— Ну что ж. Бой закончился нашей победой. Противник полностью уничтожен. Потерь нет. Мост цел. Захвачен пленник. Трофеи собраны. — Потом повернулся ко мне и протянул ладонь: — Спасибо тебе, Сошников. Если бы не ты — они бы нас ночью тёпленькими взяли. А так — сами легли.

Я пожал его руку.

— Это тебе спасибо, лейтенант. Грамотно всё организовал.

Терентьев чуть поморщился от моей фамильярности, но потом улыбнулся и вдруг предложил:

— Оставайся с нами. Я чувствую — это не последняя атака на мост. Мне такие парни пригодятся!

Я покачал головой.

— Не могу. У меня приказ — доставить донесение в Кобрин. Сам понимаешь…

Терентьев вздохнул.

— Понимаю. Приказ есть приказ. Тогда езжай.

Он решительно отвернулся от меня (с глаз долой!) и начал отдавать распоряжения — выставить на дороге дозор, собрать всё оружие и боеприпасы, убрать трупы. Разговор закончился. Я пошёл через мост обратно. Орлов всё ещё сидел в окопе, но, увидев меня, выбрался наружу.

— Собирайся, Олег, здесь мы закончили, — сказал я. — Едем дальше.

Он кивнул, подхватил «дегтярь», пустые диски. Мы двинулись к ельнику, где нас ждал мотоцикл. Я шёл и думал о том, что этот день — самый длинный день в году — 22 июня 1941 года — наконец–то закончился. Но впереди нас ждали еще почти полторы тысячи таких дней.

Глава 11

Я гнал всю дорогу, на пределе возможностей мотоцикла — стрелка спидометра дрожала у отметки шестьдесят километров в час. Олег заснул почти сразу, как мы отъехали от моста — молодой усталый организм взял своё — парень просто отключился, несмотря на тряску, ветер в лицо и рёв двигателя. Его голова моталась из стороны в сторону, руки судорожно вцепились в борта коляски. Я изредка косился на него и завидовал — мне–то спать было категорически нельзя.

Адреналин, гулявший в крови после ночного боя, давно схлынул, и теперь меня держало в тонусе только чувство долга и остатки силы воли. Веки наливались свинцом, перед глазами иногда всё плыло, и приходилось до боли в скулах сжимать челюсти, чтобы не отключиться прямо за рулём.

В Кобрин мы приехали около трех утра. Небо на востоке начало сереть, потом наливаться розовым. Звёзды гасли одна за другой, растворяясь в светлеющей синеве. Над горизонтом появился краешек солнца. Первые косые лучи брызнули по верхушкам сосен, залили дорогу золотом. Стало видно далеко вокруг.

Кобрин горел — столбы дыма поднимались над городом сразу в сотне мест. И чем ближе мы подъезжали, тем отчётливее становился запах гари — едкой, удушливой, с примесью чего–то сладковатого, от чего начинало мутить.

Я сбросил газ и толкнул Орлова в плечо.

— Олег! Просыпайся!

Он дёрнулся, вскинул голову, заморгал.

— А? Что? Где мы?

— Приехали, — ответил я. — Смотри в оба!

Олег протёр глаза кулаками, зевнул, поёжился. Утренний воздух был прохладным, даже холодным.

— Я всю дорогу спал? — спросил он виновато.

— Всю дорогу.

— Прости, Вовчук. Я не хотел. Само как–то вышло.

— Ничего, — сказал я. — На этот раз пронесло. Но что будет дальше — хрен знает. Тут, похоже, такая каша…

В Кобрине, несмотря на ранний час, кипела жизнь, но донельзя странная. По улицам брели люди. Женщины с детьми на руках, старики с узлами, какие–то мужики в гражданском, толкавшие перед собой тачки с домашним скарбом. Все они двигались на восток, и лица у них были перепуганные, растерянные.

Но тяжелее всего было видеть военных. Их было много. Они шагали прямо посередине проезжей части, сидели на деревянных тротуарах, набирали воду у колонок. Но это были не роты, не взводы, а одиночки или разрозненные группы по пять–шесть человек. У некоторых были винтовки, у некоторых — пустые руки. Многие без пилоток, без ремней, в расстёгнутых гимнастёрках. Они выглядели так, словно их выбросило сюда какой–то взрывной волной — и теперь они не знали, куда идти и что делать.

Я сбросил скорость почти до нуля и ехал медленно, объезжая завалы и воронки. На звук мотора мотоцикла оборачивались, глядели пустыми глазами и равнодушно отворачивались, поняв, что мы простые красноармейцы, а не командиры.

— Вовчук, что будем делать? — тихо спросил Орлов, — Куда нам теперь?

— Как куда? В штаб, конечно же, — ответил я. — Ты здесь бывал, знаешь, где он? Или придется по старой военной традиции уточнять маршрут путем опроса местного населения?

— Знаю, — обрадовал Олег. — На Советской улице. Там большое здание. Трёхэтажное, кирпичное. Перед ним ещё ограда чугунная. Как мне сказали — бывшее реальное училище.

— Давай показывай! — скомандовал я.

Орлов принялся объяснять дорогу. Мы сделали несколько поворотов среди одноэтажных деревянных домов окраины и, наконец, выехали на широкую мощеную улицу, обсаженную старыми липами. Сюда явно прилетело несколько бомб, причем, судя по размеру воронок — калибром не меньше сотки. На улице царило странное затишье — почти не