Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров

ли начнет буянить. Новость о бегстве штаба добила его окончательно. Он, как и большинство молодых бойцов, верил, что где–то там, наверху, сидят мудрые генералы, которые всё знают, всё видят и в нужный момент дадут правильный приказ. А теперь выяснялось, что генералы сбежали, бросив армию и город.

Я подошёл к нему и дотронулся до плеча.

— Олег, послушай меня!

— Что? — он поднял голову, и я увидел, что глаза у него влажные.

— Командования нет, хреново, — я слегка сжал его плечо. — Но это не конец света. Понял? Мы вернёмся в свою дивизию. И будем биться там. Ты меня слышишь?

— Слышу, — ответил он, сглатывая.

— Вот и хорошо. А теперь соберись. Ты боец. Ты вчера положил два десятка фрицев. Ты — герой! Понял? Герой! И я не позволю тебе раскисать. Смотри по сторонам, контролируй обстановку. Ясно?

Он закивал, вытер нос рукавом, потом вдруг вскинулся:

— Я не раскисаю, Вовчук! Я просто… это…

— Вот и не надо «это», — я хлопнул его по плечу. — Сиди, смотри, слушай и…

Хотел было добавить еще что–то нравоучительное, но тут желудок выдал громкую «трель», напомнив, что я не ел с прошлого полудня.

— Хватит нытья, Олег, давай–ка мы лучше перекусим! Доставай «подарок» Зимина! — скомандовал я.

Олег встрепенулся, вылез из коляски и начал рыться в вещах. Через минуту он достал две банки тушёнки и пачку галет в плотной серой бумаге.

— Угощайся, братишка! — одну из банок я протянул старшине.

Тот посмотрел на меня с удивлением, и медленно произнес:

— Спасибо, пехота, я уж думал, придется на пустой живот помирать. Но теперь веселей будет. — И громко крикнул: — Эй, Колян, дуй сюда, пехота консервой поделилась!

Коля отложил ветошь, подошёл и встал рядом, не зная, куда деть руки. Старшина протянул ему банку:

— Открывай. А я сухари принесу.

Мы расселись на ящиках. Я — с Олегом, старшина — с Колей. Вскрыли банки и стали есть прямо из них, попарно, по очереди загребая мясо ножом и закусывая галетами. Я жевал, практически не чувствуя вкуса от усталости и чувствовал, как засыпаю буквально «не донеся кусок до рта».

— Вовчук, ты чего? — окликнул Орлов. — Ты ешь с закрытыми глазами!

Шаповаленко ел аккуратно, не торопясь, и поглядывал на нас с каким–то отеческим выражением, хотя был старше всего на несколько лет. Потом вдруг спросил:

— А сам–то ты, пехота, откуда родом? По выговору вроде московский…

Я на секунду замешкался, не зная, что ответить. Но Олег выручил:

— Мы детдомовские, — сказал он с набитым ртом. — Из Ленинграда.

— Ленинградцы, значит, — протянул старшина. — Ну, земляки почти. Я сам из–под Пскова. Тоже детдомовец, кстати. Так что, можно сказать, родственные души.

— Детдомовцы — они живучие, — сказал я. — Не пропадём.

— Это точно, — усмехнулся Шаповаленко. — Детдомовец — он как таракан. Его тапком прихлопнешь, а он всё равно ползёт.

Коля тихо фыркнул, но тут же сделал серьёзное лицо.

Старшина неторопливо, с достоинством, доел свою половину банки, вытер нож о штанину и сказал:

— Спасибо, пехота. Уважил старика.

— Какой же ты старик, — усмехнулся я. — Тебе лет двадцать пять, не больше.

— Двадцать четыре, — поправил Шаповаленко. Он помолчал и добавил: — Ладно. Чем я тебя могу отблагодарить за угощение, пехота?

Я машинально оглядел орудие, тягач, ящики со снарядами и пожал плечами.

— Ну, что с тебя взять, братишка? — сказал я. — Мне бы бензина. Но твой «пепелац» ведь на солярке работает.

Шаповаленко посмотрел на меня с выражением, в котором смешались снисхождение, гордость и лёгкое презрение профессионала к дилетанту.

— Пяхо–ота! — протянул он, и в его устах это прозвучало почти ласково, как прозвище, которое дают любимому, но не очень сообразительному младшему брату. — Вообще–то тягач на лигроине работает. — Он кивнул на «Сталинца». — Но есть у меня и бензин. Для запуска двигла используется. Могу поделиться. Мне–то он уже ни к чему.

— Правда? — я не поверил своему счастью.

— А то, — Шаповаленко поднялся и направился к трактору.

Вернулся, таща здоровенный бидон — почти такой же, с каким я в детстве ходил за квасом, но литров на двадцать. Похоже, что классические плоские канистры с тремя ручками еще не вошли в обиход.

— Держи, — сказал Шаповаленко, протягивая мне бидон. — Тут литров десять осталось, не меньше.

Я взял бидон, открыл крышку и понюхал — так, на всякий случай, а то залил как–то раз дизтопливо в карбюраторный движок, поверив на слову приятелю, что в канистре бензин.

Нет, сейчас всё было без подвоха — пахла жидкость настоящим бензином, советским, этилированным, с характерным сладковатым запахом.

— Спасибо, братишка, — сказал я. — Как говорится, от души.

— Сочтёмся, — отмахнулся он и, разом помрачнев, добавил: — Когда–нибудь…

Мы вернулись к мотоциклу. Я аккуратно, стараясь не пролить ни капли, перелил бензин из бидона в бак. Двигатель «М–72» был прожорливым, но десятка литров должно было хватить на обратную дорогу в Малориту с запасом.

— Ну, бывай, братишка, — сказал я, подходя к старшине и протягивая ладонь. — Может, ещё свидимся.

Он поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах на мгновение мелькнуло что–то — может, грусть, может, сожаление о том, что хороший человек уезжает, а он остаётся. Но он тут же справился с собой и улыбнулся.

— Бывай, пехота, — сказал он. — Постарайся не сдохнуть!

Мы обменялись крепким рукопожатием. Ладонь у старшины была сухой, горячей, с жёсткими мозолями на пальцах — руки человека, привыкшего к физической работе.

Я сел на мотоцикл, завёл двигатель. Мотор заурчал ровно, успокаивающе. Орлов уже сидел в коляске, положив руки на приклад «дегтяря».

— Ну, поехали, — сказал я.

Мотоцикл тронулся с места, объехал сквер и выехал на улицу, ведущую на запад. Я оглянулся. Старшина стоял у гаубицы и ставил на место прицел. Потом поднял руку — не махал, а просто поднял, как бы салютуя. Коля, морщась от натуги, подтаскивал тяжеленный снаряд к орудию. Утреннее солнце освещало эту картину — и она навсегда отпечаталась в моей памяти.

Мы ехали по пустынной Советской улице, мимо горящих домов, мимо куч битого кирпича, мимо воронок от авиабомб, мимо редких прохожих, спешащих убраться из города. Я думал о