Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров

брони, колеса, какие–то ящики, перекрученный ствол пулемёта, а выше всего этого, кувыркаясь, взлетело человеческое тело, изломанное как тряпичная кукла. Осколки засвистели вокруг, застучали по брусчатке, по липе. Запахло горелой резиной и раскалённым металлом.

Шестидюймовый фугасный снаряд попал точно в цель.

Только что на дороге стояла угловатая серая машина, поливавшая нас огнём, и вдруг на её месте образовался большой кратер, вокруг которого валялись почерневшие куски корпуса.

На несколько секунд воцарилась тишина. Даже оставшиеся немцы прекратили огонь, ошеломлённые произошедшим. Я использовал эти секунды.

— Бежим! — заорал я, не слыша себя из–за звона в ушах.

Пробегая мимо Олега, я схватил его за рукав, рывком поставил его на ноги, и тычком в спину придал ускорение.

— Бегом, мать твою!

Мы рванули вперёд, где между заборами виднелась узкая щель переулка. Я бежал, не оглядываясь, волоча за собой Орлова. Пыль висела в воздухе густым облаком, оседала на губах, скрипела на зубах.

Мы бежали, шатаясь, ничего не соображая, на одних рефлексах. Я споткнулся о какой–то обломок, едва не упал, но выровнялся и побежал дальше.

Немцы не стреляли. Они ещё не опомнились после взрыва.

Едва мы успели нырнуть в черный проём, зажатый глухими почерневшими досками, как за спиной снова грохнуло. Второй выстрел.

Старшина не давал немцам поднять головы.

Мы бежали. Я считал шаги. Раз, два, три. Раз, два, три. Каждый удар сердца отдавался в висках. В боку закололо, но я не сбавлял темпа. До конца переулка оставалось метров пятнадцать, когда за спиной рванул третий взрыв.

Шаповаленко и его помощник комсомолец Коля вели бой.

Переулок кончился. Мы вылетели на параллельную улицу — узкую, застроенную такими же одноэтажными домами с дощатыми заборами, но не мощеную. Я остановился, упёрся ладонями в колени и попытался отдышаться. Лёгкие хрипели. В боку кололо так, будто туда загнали гвоздь.

Олег упал на одно колено, тяжело дыша. Его «СВТ» упёрлась стволом в землю. Он поднял на меня глаза — мутные, красные от пыли.

— Живой? — спросил я.

Он кивнул. Потом спросил:

— А ты?

— Вроде бы тоже.

Я выпрямился и огляделся. Улица была пуста. Ни немцев, ни местных. Преследования не было. Оторвались.

Где–то далеко кричали, на каком языке не разобрать. Снова послышались пулемётные очереди. Длинные, злые.

Я ждал четвёртого выстрела гаубицы. Но его всё не было и не было.

Я представлял себе старшину Шаповаленко отчётливо, как наяву. Вот он, припав к прицелу, доворачивает маховик горизонтальной наводки — плавно, без суеты, потому что спешка в его деле смерти подобна. Лицо у него сосредоточенное, губы сжаты, на лбу испарина. Он видит в перекрестье прицела то, чего не вижу я: восьмиколесный бронетранспортёр, который пытается проскочить вдоль забора, подобраться поближе. И небольшой танк, с крохотной башенкой, из которой торчит тонкий хоботок малокалиберной пушчонки, которую тот разворачивает в сторону сквера. Старшина знает, что у него всего один шанс. Хотя снарядов — два. Поэтому он не торопится, прицеливается тщательно. А Коля Воробьев, этот смешной паренёк с ушами торчком, уже держит наготове последний снаряд — сорок килограммов стали и взрывчатки, — и руки у него не дрожат. Они оба знают, что жить им осталось считанные мгновения. Но пока они живы — они будут делать свою работу.

Я ждал выстрела. Секунда шла за секундой. Тишина давила на уши. Я даже задержал дыхание, словно это могло помочь услышать далёкий, рвущий небо грохот.

Но четвёртый выстрел так и не прозвучал.

Вместо него раздалась гулкая очередь скорострельной пушки.

И тогда я всё понял.

Я прикрыл глаза, мысленно прощаясь с братишкой, которого знал всего полчаса, но который оказался мне роднее иной родни. А потом открыл глаза и тихо сказал:

— Спасибо тебе, старшина. Вовек не забуду.

Совершенно неожиданно Олег перекрестился.

Мы молча простояли почти минуту, воздавая почести погибшим артиллеристам.

— Что дальше, Вовчук? — спросил Орлов.

Я осмотрел товарища и себя — пыль осела на наших гимнастёрках серым налётом. У меня на левом плече, чуть выше локтя, расползалось тёмное пятно — кровь из царапины. Олег был цел, но его лицо, измазанное копотью и грязью, выглядело постаревшим лет на десять. Отсоединил магазин висевшего на груди «ППД» — он был пуст. Оставался «Наган» в кобуре и «Вальтер» в кармане. Орлов проверил подсумки, у него обнаружились два полных магазина к «СВТ».

Негусто — патронов практически нет. Гранат нет. Мотоцикла нет. Карта и конверт с донесением остались в полевой сумке, а та — в коляске сгоревшего мотоцикла.

— Двигаем пешком, — сказал я. — К южной окраине. Выйдем из города, потом — лесами. Ты эти места знаешь?

— Не очень, — вздохнул Олег. — Знаю, что если забраться южнее — там болота начинаются. Не лучше ли в Малориту по шоссе вернуться? Или хотя бы идти вдоль него?

— Хорошо, так и сделаем, — кивнул я. — Сейчас главное — выбраться из Кобрина, пока они город полностью не захватили.

И мы пошли дальше — двое красноармейцев без командования, без связи, почти без патронов, но с твёрдым намерением добраться до своих и продолжать воевать.

Мы шли, и над нашими головами в бледно–голубом небе всё так же кружили перепуганные галки.

Глава 13

Мы выбрались из города «огородами» — через дворы, пустыри, заросшие бурьяном проулки. Кобрин остался за спиной — столбов дыма над крышами прибавилось. Солнце поднялось уже довольно высоко и начало припекать по–настоящему. Утренний холодок рассеялся без остатка, воздух стал густым, вязким, наполненным пылью и гарью.

Мы обогнули город с юга и вышли к шоссе на Малориту. Здесь было безлюдно — немцам не было особой нужды соваться на юго–запад.

— Олег, посмотри пока по сторонам, — сказал я, отходя в сторону от дороги.

Орлов кивнул, взял «СВТ» наизготовку и встал в картинной стойке часового с плаката.

Я выбрал укромное местечко за кустами ольшаника и присел на травку. Рана на плече перестала кровоточить, но болезненно саднила — надо было заняться ей, пока не загноилась. Задрал рукав гимнастёрки, взглянул — реально царапина — пуля прошла по касательной, разорвав рукав и оставив неглубокую борозду. Кровь уже запеклась, но края ранки припухли и покраснели. Достал из кармана брюк трофейный перевязочный пакет, разорвал вощёную обёртку — внутри, как и ожидалось, лежал стерильный бинт. Туго замотал плечо, опустил рукав. Почему–то сразу стало легче, словно я использовал не обычный бинт, а обезболивающее.

—