Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров

Он сидел спокойно, чуть ссутулившись, и что–то вертел в руках. На вид — лет двадцать пять, не больше. Широкие плечи, крепкая шея, простое, какое–то очень русское лицо с курносым носом и светлыми бровями. Одет в выгоревшую гимнастёрку с тёмными пятнами пота под мышками и на груди, на ногах — запыленные яловые сапоги со смятыми голенищами. На черных петлицах — старшинская «пила» — четыре треугольника. Пилотка сдвинута на затылок.

Он поднял голову, услышав звук мотоцикла, и посмотрел на нас. Посмотрел без страха, без суеты, без того лихорадочного возбуждения, которое я видел у большинства встреченных в городе. Его глаза были спокойными, даже какими–то отстранёнными. Так смотрят люди, которые уже всё для себя решили.

Я заглушил двигатель и слез с мотоцикла.

— Сиди тут, — сказал я Олегу. — Смотри по сторонам.

— Понял, — кивнул он, разворачивая ствол пулемета в направлении дальнего конца улицы.

Я пересёк сквер, ступая по примятой траве, и подошёл к старшине. Теперь я разглядел, что он держит в руках — панорамный прицел — сложный оптический прибор с линзами и уровнями. Старшина бережно, круговыми движениями, протирал его замшевой тряпицей, и лицо его при этом было сосредоточенным, почти умиротворённым.

— Здорово, братишка! — приветствовал я старшину.

— Здорово, пехота! — ответил он, разглядев мои «голые» красно–малиновые петлицы. — С чем пожаловал?

Голос у него был ровный, спокойный, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много курит или только что проснулся. Он смерил меня взглядом — быстрым, цепким, оценивающим. Потом кивнул каким–то своим мыслям и снова занялся прицелом.

— Красноармеец Сошников, — представился я. — Пятьдесят четвёртая отдельная разведрота семьдесят пятой стрелковой дивизии.

— Старшина Шаповаленко, — ответил он, снова подняв на меня глаза. — Первый дивизион двести тридцать шестого артиллерийского полка. Ну, присаживайся. Вон стул свободный есть.

Он кивнул на второй снарядный ящик, стоявший неподалёку. Я подтащил его поближе и сел. Ноги гудели от усталости, и я с наслаждением вытянул их.

— Что тут у вас происходит, братишка? — спросил я. — Где штаб армии?

Шаповаленко усмехнулся — невесело, криво.

— Штаб? — переспросил он. — Нету больше штаба, пехота. Драпанули.

— Куда?

— А кто ж знает. Ещё вчера вечером снялись и ушли. Колонна — машин пятьдесят, не меньше. «Эмки», автобусы, грузовики с имуществом. Я своими глазами видел — стоял на перекрёстке, когда они мимо катили. — Он помолчал и добавил: — Говорили, на северо–восток пошли. К реке Ясельда.

— Когда это было?

— Часов в семь вечера. Может, в восемь. Слух прошёл: Жабинку немцы взяли. И десант высадили в Пружанах. Ну, тут у всех сразу — истерика. Телефоны обрывали, бумаги жгли…

Я молчал, переваривая услышанное. Жабинка — это двадцать километров к западу от Кобрина, примерно на полпути к Бресту. А Пружаны — примерно сорок километров на север, там должен быть наш большой аэродром. Значит, передовые части немцев уже поблизости.

Я оглянулся на гаубицу. Огромная, мощная, она стояла посреди сквера, как доисторический зверь, изготовившийся к прыжку. Ствол её был направлен в дальний конец улицы, уходящей на запад.

— А ты, братишка, почему здесь? — спросил я. — Почему не ушёл со всеми?

Шаповаленко отложил прицел, достал из кармана кисет, свернул «козью ножку», но прикуривать не стал. Посмотрел на меня крайне задумчиво, видимо, подбирая слова:

— Тягач сломался. Трансмиссия полетела — там, похоже, подшипник рассыпался. А орудие бросить рука не поднимается. Это ж гаубица, пехота, сто пятьдесят два миллиметра! Снаряд сорок кило весит. Одним выстрелом можно роту положить! — Он покрутил в пальцах цигарку и добавил: — У меня пять снарядов осталось. Фугасных. Пять!

— И ты, братишка, решил здесь остаться? — уточнил я. — С пятью снарядами против всей немецкой армии?

— А что мне ещё делать? — пожал он плечами. — Приказа нет. Связи нет. Командование драпануло. Ну, я и подумал: зачем куда–то бежать, если можно тут с пользой… того.

Он не договорил, но я и так понял. Этот человек принял решение умереть здесь, у своего орудия. Не потому, что был фанатиком или искал смерти, а потому, что не видел другого выхода. Пять снарядов, гаубица и одна улица, ведущая на запад. Если поставить орудие на прямую наводку, то можно устроить немцам кровавую баню. Недолгую, но впечатляющую.

За гаубицей кто–то завозился. Я скосил глаза и увидел второго бойца. Совсем юный, лет восемнадцати, щуплый, с длинной шеей и большими, как у испуганного оленёнка, глазами. Он возился у казённой части орудия, сосредоточенно протирая ветошью затвор. Черные петлицы на выгоревшей гимнастёрке — без знаков различия — только эмблема в виде двух скрещенных пушечных стволов.

— А этот с тобой чего остался? — спросил я, кивнув на паренька.

Шаповаленко оглянулся и негромко, с ноткой иронии, сказал:

— Да вот, дуралей молодой. Колька Воробьев. Остался со мной за компанию — решил, видать, геройски погибнуть. Прогнать не удалось — упёртый. Комсорг дивизиона, идейный. Я ему говорю: вали отсюда, чего тебе, молодому помирать? А он — ни в какую. Мол, вы же сами меня учили, товарищ старшина, я с вами до конца. Вот и сидим теперь вдвоём. Робинзон и Пятница.

Коля, услышав, что говорят о нём, на секунду поднял голову, бросил на меня быстрый взгляд и тут же снова уткнулся в затвор. Просто делал своё дело, не вступая в разговор.

— А ты чего приехал–то, пехота? — спросил Шаповаленко, глядя мимо меня на улицу. Над мостовой струился нагретый солнцем воздух, и в этом мареве далёкие дома казались колеблющимися, нереальными.

— Комдив в штаб армии с донесением послал, но, видно, не судьба добраться — по пути два раза в бой вступал, а штаба, как выяснилось, уже и на месте не было. Надо домой возвращаться…

— Домой — в смысле, в дивизию свою? — прищурившись, уточнил старшина.

— Ну, да, — кивнул я. — У нас комдив толковый, генерал Недвигин. Будем держать оборону.

— Это правильно, — одобрил старшина, убирая так и не закуренную цигарку в карман. — А товарищ твой, пехота, глянь, сейчас сомлеет.

Я перевёл взгляд на Орлова. Тот сидел в коляске мотоцикла и напряжённо смотрел вдаль. Лицо у него было бледное, кадык ходил ходуном. Я видел, что он на грани — ещё немного, и то ли расплачется, то