Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев

Четырёх «Максимов» Мальцев и Матросов не нашли. Нашли только два.

Один из которых, оставаясь невидимым за углом здания, выдал очередь патронов на двадцать, чёткую, звонкую, механическую. Я не видел самого пулемётчика — только вспышки выстрелов, отразившиеся в глянцевой дверце той полуторки, что была поновее.

Четыре фигуры в свете фар рухнули, как мишени в тире. Я потом заключения подписывал и тела видел — там стреляли точно не по ногам. Жалости к целям пулемётчик испытывал, наверное, не больше, чем те пули, что прошили тела уголовников с близкого расстояния. Повезло, что зенитку не взяли — с ней, как потом рассказал Коля, мороки было больше: доставить, спрятать-замаскировать, прицел-наклон менять… Тут и так хватило всего одной очереди. Но то, как железно лязгнуло что-то из-за угла госпиталя и ещё с трёх точек, невидимых в кромешной тьме, уверяло: смертей хватит всем.

— Повторять не буду! — снова загремел голос с неба. — Кто не сложит оружие и не поднимет руки — ляжет рядом!

Усиленный рупором, он прижимал к земле. С Александром Васильевичем, рычавшим будто с облаков, спорить желающих не нашлось. Один только, трясущийся сильнее остальных, хотел было полоснуть подходившего к нему бойца выхваченным из рукава ножом. Но выстрел откуда-то из темноты не позволил. Этому тоже целили не по конечностям — пуля вошла чуть выше правой брови и выворотила кусок затылочной кости на уровне мочки левого уха. Видимо, с высоты стреляли, судя по углу траектории, с крыши или из окна.

Выводили оставшихся со двора под конвоем. Куда повели — я не интересовался. Ни дальнейшая, ни предыдущая судьба этой рвани меня не волновали совершенно. Но зато ненависть киношного Жеглова к ворам, бандитам и прочим паразитам-кровососам на теле трудового народа я, кажется, стал разделять ещё острее. Потому что видел своими глазами: эти люди шли убивать. Не врага, не на фронте, а здесь, в тылу, врачей, раненых и девчонок-санитарок. По ним было видно, что ничего человеческого в этих мразях не осталось, если вообще когда-то было, и жалости к ним не возникало никакой.

— Ну как по нотам, честное слово! — восхитился Мальцев, обняв меня за плечи. Первый раз я видел его настолько эмоциональным.

Сам я таким не был. Я стоял у крыльца и провожал глазами тела, что заносили в госпитальное отделение для освидетельствования смерти. Сапоги-прохоря, ватники, грязные, сальные, мятые пиджаки под ними. Головных уборов ни на ком не было — видимо, кепки свалились при выстрелах. Так и летели в окружении хмурых ангелов-санитаров — вперёд ногами, простоволосые, нелепые, жалкие. Но жалости не вызывали.

— Ты, Серёг, главное, не забудь самую главную басовую ноту выкопать, — хмыкнул я.

— Какую ноту? — не понял он.

— Ну, ту, что на бечёвочке перед крыльцом. А то так и будет лежать, пока кто-нибудь не споткнётся. Нам тут только такого удара в бубен не хватало в финале.

— А, ты про гранату? — ухмыльнулся он, тыча большим пальцем за спину — Не учи учёного, доктор.

Там, на месте, где полдня простояли обе полуторки, скрывая от глаз возможных наблюдателей то, что происходило между ними, уже работали бойцы. Окапывали осторожно то место, где лежал наш «завершающий аккорд». Когда из-под земли показалась целая связка, не одна граната, а сразу три, скрученных вместе, я аж кашлянул.

— Ого… Ну ты даёшь, разведка. А чего не бомбу сразу? Сотку, пятисотку там… Такими только фашистские танки подрывать, а не гопников глушить.

— Зато с гарантией, — Мальцев был явно доволен.

— Такой гарантией тут во всём квартале бы стёкла повышибало, — я покачал головой. — А на носу зима. Хорошо, что не дошло до барабанов.

— Ещё как хорошо, — долетел в спину задумчивый голос Сергея, когда я уже входил в двери госпиталя.

Внутри было тепло и тихо, только дежурные сёстры переговаривались вполголоса на посту, да из палаты Тимофеева доносился ровный, успокаивающий голос Кати. Она дежурила в ночь и не то читала, не то что-то рассказывала Гавриле, который всё ещё был без сознания. Говорят, они слышат, и голос знакомого или близкого человека может удержать на краю, с этой стороны.

Я прошёл в свою каморку, закрыл дверь и сел на койку. Стянул сапоги, стащил гимнастёрку, положил Наган на самый край тумбочки, так, чтобы и под рукой был, и не смахнуть впотьмах ненароком. Спать не хотелось, в крови оставалось слишком много адреналина, а перед глазами стояли те четыре фигуры в свете фар — как они бежали и падали. И лицо старшины. И помертвевшие глаза Оксаны, будто примёрзшие к безжизненной и сухой серо-восковой маске вместо привычного хитрого прищура Гаврилы Ильича. Только бы выжил он, только бы вышло у нас вычистить брюшину и забрюшинное так, чтобы воспаление не началось снова. Подумалось некстати, что это даже хорошо, что при госпитале не было современной мне лаборатории. Знай я сейчас его показатели по лейкоцитам, С-реактивному белку или СОЭ — вряд ли бы мне это помогло нам обоим. Там, наверное, сейчас что-то и вовсе запредельное. Если и сравнимое с чем-то, то только с уровнем жажды жизни у этих людей: секретного «Иванова», летуна Горелова, хохотуна Козырева или вот его, Тимофеева. Которого почему-то совсем не хотелось терять. Может, от того, что он был первым из живых, кто заговорил со мной в этом времени по-русски?

За приоткрытой дверью, в палате через коридор от моей кельи, тихо запела Катя. Еле слышные слова оказались из того самого репертуара, что мы утверждали сегодня. Точнее, уже вчера. Не сказать, чтоб лучший выбор, наверное, но то, чтобы любимый город мог спать спокойно, пожалуй, было бы сейчас не лишним. Хрупкая девочка, вышедшая из окружения, пережившая бомбёжки, пела для взрослого, в отцы ей годившегося сибиряка, старшины разведчиков. Который сейчас лежал без сознания, продолжая цепляться за жизнь, продолжая выполнять поставленную боевую задачу. Наверняка, отправляя, кто-то опытный, мудрый и усталый тоже сказал ему, как тогда Горбатюк: «Вернуться живым!». И Гаврила Ильич не мог подвести, не должен был. Пройдя все фронты и войны. Для того, чтобы спокойно могли спать и другие города.

Я закрыл глаза. Запах ландыша, казалось, всё ещё витал в воздухе, или мне это только чудилось? Но засыпать было легче, когда всё это было рядом — этот запах, этот голос из коридора, чувство того, что мы сделали всё правильно. Ну и Наган на тумбочке, конечно.