Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев

Ненулевой пациент

Обедали в общей столовой. После ночной заварухи, после очередных и экстренных операций, есть, вроде бы, не хотелось. Но разум снова одолел усталость, убедив, что поесть горячего и сытного лишним не бывает, а в разрезе нынешнего момента — в особенности. Разум тот, как и трубный голос, принадлежали Зине Плетнёвой, пропускать разносолы которой в госпитале с первого дня единогласно было признано не только глупым, но и опасным. Каждый помнил историю одного легко раненого в руку, прибывшего на днях с эшелоном. Он после обработки и перевода в отделение для «лёгких» отправился изучать территорию. Добрался и до пищеблока.

— Ну чо, братва, и чем тут кормят? — спросил он у ужинавших, не обратив внимание ни на листок с меню при входе на двери, ни на то, как все синхронно перестали жевать и уставились ему за спину.

— Едой, — откашлявшись, после того, как поперхнулся, ответил за всех старший за столом и по возрасту, и по званию, тот самый комбриг-танкист, Воронов, Виталий Андреевич.

— Ну-ка… — новенький бесцеремонно сунул свою ложку в миску начавшего краснеть комбрига. — Так и знал! Баланда лагерная, и та вкуснее! Жижа помойная, мяса в суп и не макали даже! Наверняка на кухне жульё!

Он не обратил внимания и на то, как побледнел и зажмурился герой-танкист. И на то, что на столе перед остальными стояли другие тарелки с другими блюдами, не диетический бульон для послеоперационного «брюшника». Он вообще ни на что внимания не обратил, потому что одна тяжкая длань Плетнёвой развернула его вокруг оси, а вторая… Вторая отправила бы в челюстно-лицевое, но такого отделения в госпитале не было. Как и стоматологии. Но на сроке окончания его лечения это, к счастью, не отразилось, и из минусов, помимо двух зубов, легкомысленному легко раненому выпало только питание за свой счёт и вне столовой. И то это он сам так решил — с довольствия его никто не снимал и в пайке не отказывал. Но вот что-то не решался он больше пересекаться с кухонными работниками.

Коля сметал всё с тарелки со скоростью дорвавшегося до полной миски цепного пса — ложка мелькала, хлеб исчезал кусками, компот вообще испарялся стакан за стаканом. Я смотрел на него и думал о том, что молодость, конечно, великое дело. После сдачи крови, после подготовки ко встрече с урками, после самой той встречи, где он, как я подозревал, тоже не сидел сложа руки, я бы, пожалуй, лежал пластом. Тогдашний я, у которого за спиной было два инфаркта, несколько ранений и командировок и больше полувека. Он поймал мой взгляд, на секунду оторвался от тарелки, кивнул, что-то промычал с набитым ртом и убежал, чмокнув в щёку Лиду. Та проводила его взглядом, усталым, но тёплым, каким смотрят жёны на рассеянных, вечно занятых, но любимых мужей.

— Ешь давай, — негромко сказала Оксана, подвигая к ней тарелку с нетронутым пюре. — Сама-то можешь хоть трижды с голодухи помереть, если охота, а маленькому кушать нужно обязательно. Он же у тебя, считай, красноармеец уже, ему силы нужны, чтоб расти большим. И здоровым.

Лида вздохнула, но послушно взялась за ложку. Ела без аппетита, скорее из необходимости, и я понимал это лучше других. Меня, конечно, не мучал токсикоз, отёки и все прочие «побочные эффекты», но то, что усталость на аппетите сказывалась пагубно, я чувствовал отлично. И даже кулинарные изыски Зины помогали слабо, хотя все раненые в один голос и говорили обратное.

Проходивший мимо боец, один из мальцевских, молчаливый и незаметный, помог Лиде собрать посуду и отнёс поднос. Она поблагодарила его едва заметным кивком и поднялась из-за стола, тяжело опираясь на край. Мы остались вдвоём с военфельдшером.

— Ну что, первая просьба выполнена, товарищ Смирнова, — отчитался я, отставляя миску и подвигая поближе «второе».

— Хвалю, товарищ Николин, — в тон мне ответила она, улыбнувшись. — Насчёт остального списка не передумал ли?

— Да сколько там того списка? Раз-два и обчёлся, — когда на её щеках появлялись такие ямочки, не улыбнуться в ответ самому было чем-то сродни предательству.

— Я ж говорила, вроде, что торговаться — вообще не твоё? — она подняла бровь.

Кажется, вчера, на лавочке, та была чуть шире, а сегодня — почти «в ниточку», по местной моде. Видел краем глаза в ординаторской журнал «Работница» за март 1941 года, там на обложке была барышня-почтальон с точно такими же.

— А я и не собираюсь, — негромко сказал я, глядя в серые озёра. — Думаю, я любую твою просьбу смогу выполнить, Окс. В рамках разумного.

— Ого… — она чуть склонила голову набок, точь-в-точь как в тот раз, когда мы сидели вдвоём в каморке. — «Твой смысл, как воздух, бескорыстен»?

Я опешил. Это же Пастернак, она цитировала Пастернака! Я любил это стихотворение, оно было из тех немногих, что цепляли за живое даже таких толстокожих и рациональных, как старые хирурги. «Любить иных — тяжёлый крест…». Только я и понятия не имел, что оно уже было написано сейчас, в сорок первом.

— «А ты прекрасна без извилин», — строками из него же ответил я.

— Э-э-э, полегче на поворотах, доктор! — она шутливо нахмурилась, став при этом как-то ещё красивее. — Сам ты без извилин!

— Ты прости, Окс, — я пожал плечами. — Я, наверное, плохой романтик. И в быту чересчур… неприхотлив.

— Зато честный, — она положила свою ладонь поверх моей. Пальцы у неё были тёплые, сухие, с трещинками от частых стирок и хлорки. — И человек хороший.

— Откуда знаешь?

— Сердцем чую, Вань, — она ответила медленно, будто подбирая слова. — Такие, как ты, сложные, конечно. Но это только если от них лишнего ожидать или требовать. Это как микроскопом гвозди забивать.

Она замолчала на секунду, глядя на наши сплетённые пальцы, и продолжила:

— Ты врач, лучший из всех, кого я видела. А я, будь спокоен, повидала… Ты, как в какой-то книжонке было, явление другого порядка. Ты работой живёшь, Ваня, она у тебя в сердце, в крови. Заставлять тебя создавать уют, доставать дефицит, разбираться в тряпках и прочей бабьей ерунде — круглой дурой быть.

Я молчал, спасаясь бифштексом. Вернее, «отбивной в сухарях», как значилось на листочке меню, что висел у входа. Отстранённо подумав о том, что Плетнёва снова превзошла сама себя.

— Ты же всегда будешь на работе женат, Ваня. Повезёт только той, у которой работа с тобой одна на двоих окажется. Хоть видеться чаще будете, — как-то невесело продолжила она, качнув одним пальцем на столе стакан с компотом, задумчиво глядя, как жидкость колышется, не проливаясь