Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев

— Извините, если грубовато вышло, — чуть склонил голову я. — Привычка профессиональная. Если есть шанс узнать о болезни всё, то потерять его нельзя, это преступление, потенциальное убийство пациента.

— Слыхал я про то, как один молодой доктор, — на этот раз акцент был на «молодом», — недавно настаивал на расстреле одними советскими гражданами других. За потенциальный побег.

— Было дело, Андрей Ильич, — согласно кивнул я, не отводя глаз. — Им пояснил, и вам повторю: там советских граждан не было. Там были наши с вами боевые товарищи и шайка ублюдков, что пришли резать и стрелять женщин и раненых.

— Слышал, да, — согласился он. — Но не круто ли? Я думал, ты более… сдержан.

— Я тоже так думал. Ещё пару месяцев назад, каюсь, мне бы и в голову такого не пришло. Видимо, политическая и идейная близорукость. Но прошла неожиданно, вместе с той контузией, что я за Днепром получил. И как рукой сняло лишние мысли, верите? Мы выходили из окружения, когда кругом враги, везде, в каждой вёске… деревне, по-белорусски.

Он вскинул бровь на незнакомое, наверное, слово, вот я и пояснил.

— С нами шли женщины и дети. И по обоим берегам мы тоже видели женщин и детей. Среди них были советские граждане. Они делились хлебом и водой. Были и другие, которые угощали не наших. Их я не виню, и страх их понимаю, хоть и противно это, конечно. Но там у них выбора не было, а за юбками прятались дети. А здесь — был. И они его сделали. И мне плевать, под воздействием препаратов ли, по иным каким-то соображениям или по причине врождённых дефектов. И не поручусь, что вам было бы, кого допрашивать, если бы за пулемётом сидел я сам.

— Спасибо за честность, Ваня, — помолчав, сказал старый чекист. — Это дорогого стоит. И чувства твои я понимаю. Было такое. И в Ферганской группе войск, и после было. Когда одни еду несут, а другие вслед плюют советской власти. И хуже было. Когда днём несли еду, а ночью приходили резать тех, кто с той еды не отравился насмерть.

Сейчас он смотрел не на меня, а куда-то сквозь, и точно видел не стены палаты этого тамбовского госпиталя. Этому старому человеку было, что вспомнить, и то, о чём он говорил, я тоже понимал прекрасно.

— Тогда будем надеяться, что ваш эксперт найдёт что-то нужное и важное в бумагах. И что эту заразу мы тоже изведём, — проговорил я.

— Про заразу тоже верно, — фокусируя снова на мне зрение, хоть и с заметным трудом, ответил Березин. — Я, может, и не должен тебе этого говорить, но скажу, пожалуй. Что-то уж больно по сердцу мне слова твои и мысли…

Внутри шевельнулось было недоверие, слишком уж по-книжному прозвучало это, слишком похоже было на вербовку. Но я на то недоверие внимания не обратил, понимая, что сказанное будет важнее всех моих личных переживаний.

— Это сортировочно-эвакуационный госпиталь, — начал он с известного и неоспоримого. — Сюда с фронта везут раненых, искалеченных и больных. Те, кого вы ставите на ноги, возвращаются в строй. Те, помочь кому здесь невозможно, отправляются дальше, вглубь страны.

Я кивал, понимая, что это присказка, а не сказка.

— Образцы почерка для сличения направлены в Куйбышев, Сталинград, Киров и Горький, туда, куда уходили эшелоны отсюда. Работа ведётся и там. Над этой загадкой, Ваня, сейчас ломает голову много народу. И дело тут не только в том, чтобы обезопасить вас здесь. Тут задачка куда сложнее.

Он замолчал.

А я только сейчас понял, что имел в виду старый чекист. «Карточки скорой помощи», документы, что заполнялись со слов раненых или по данным их персональных медальонов на ПМП и в медсанбатах, были первым документом. Вторым были истории, что заполнялись в госпиталях. И те, кто прибывал сюда с заправленной за пазуху или пришпиленной булавкой к шинели или бинтам карточкой, дальше уходил с историей болезни. И за то, что данные в обоих этих документах совпадали, отвечали медсёстры и лечащие врачи. И начальник госпиталя. Но когда в день приходит два-три военно-санитарных поезда, и один-два эшелона уходят дальше в тыл, потерять можно не только приколотую к сукну или бязи бумажку.

А если допустить, что здесь, в госпитале, находится агент врага, то становится вполне вероятно, что вглубь воюющей на пределе сил страны уезжали люди, чьи подлинные имена-фамилии никак не совпадали с теми, что были написаны чернилами или химическим карандашом в документах. И какой-нибудь Гюнтер Штольц или Хуан Пужоль становился Ивановым или Сидоровым, настоящим, со справкой, направленным на излечение в тот же Куйбышев или Горький. А потом там взрывались заводы или сгорали склады…

— По глазам вижу, понял правильно. Глаза-то умные у тебя, Ваня, — выждав, сказал Березин.

— Ага. Как у собаки. Всё понимаю, только сказать ничего не могу, — невесело улыбнулся я.

— Не можешь, или не хочешь? — резко переспросил он.

Глава 12

Это все семечки

— Ну, нового ничего я вам точно не скажу, Андрей Ильич, — ответил я. — А старое, одно и то же, смысла нет повторять.

— Не скажи, Ваня, — он как-то неопределённо повёл ладонью. — Не скажи.

Березин помолчал, будто собираясь с мыслями, и продолжил задумчиво:

— Бывает, говоришь вот так из раза в раз одно и то же, и на каком-то повторе-прогоне, когда уж счёт давно потеряли, а новое что-то возьми да и найдись. Как в синематографе, понимаешь? Смотришь одну и ту же ленту, и вдруг замечаешь то, что упускал десятки раз. Я вот вспомнил вдруг, что тот, кто приходил на встречи с арестованными Муртазиным и Лиховым, по их словам постоянно скрывал лицо. И всегда молчал, бумажки только передавал, тем же мелким, бисерным почерком писаные. Один из них вспомнил глаза, голубые или синие, но без уверенности. И оба они показали, что ростом тот неизвестный был не выше метра семидесяти. И субтильного сложения.

— Или была, — добавил я.

— Верно, или была. Если только это не был один и тот же человек.

— Вряд ли, — я покачал головой. — Слишком много задач для одного и того же, будь он хоть дважды стратегического склада ума и трижды хладнокровный.

Дед прищурился.

— Думаю, в госпитале работала женщина, — продолжил я свою выкладку. — В дамскую уборную, конечно, могли зайти и сантехник, и плотник, и просто случайный мужик, но это всё слишком приметно, и с версией о том, что тайник посещали регулярно, слабо бьётся. А одновременно за короткое время приохотить