Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев

— Милок, купи семечку? — старушка в дырявом потёртом пальто, сером пуховом платке и стоптанных валенках протягивала стоявшему к нам спиной бойцу с рукой на перевязи гранёный стакан жареных семечек. Запах от них шёл такой, что я невольно замедлил шаг, а товарищ военфельдшер посмотрела на меня одновременно и жалобно, и требовательно. Наверное, тоже любила пощелкать-полузгать.

— Пофём? — неприязненно спросил раненый, как-то странно шепелявя.

Старушка что-то ответила ему негромко, поправляя платок.

— Да ты ожверела фто ли, бабуля⁈ — вдруг заорал боец так, что ближайшие прохожие шарахнулись от него в стороны. — За фтакан фемечки⁈ Куда только ОБХФФ фмотрит⁈ Да ваф бы, фпекулянтов, к фтенке на…

А потом крик оборвался. Резко, будто выключили радио. Или разбили приёмник, швырнув о стену.

И я, резко шагнув в сторону, увидел смутно знакомую фигуру в обмотках, шинели и почему-то кепке на голове. Фигура эта стояла прямо перед шепелявым бойцом, вплотную, и прижимала к его щеке чуть ниже скулы совершенно неуставную финку.

Глава 13

Откуда не ждали

— Ты сейчас у меня язык свой поганый по кускам есть будешь, сука, — прошипел тот, что был в кепке.

И тут я узнал его окончательно. Стылый, из банды Толи Франта, которая теперь, выходит, и не банда вовсе, а отделение красноармейцев, ожидающее отправки на фронт.

Он чуть сильнее прижал остриё ножа, и по лезвию медленно, будто нехотя, поехала красная капля. Боец с рукой на перевязи побелел так, что сравнялся в оттенке с бинтом, вполне свежим, кстати. И его я тоже узнал. Это ему вынесла два зуба Зина за то, что он с привычной блатной скандальностью позволил себе усомниться в её кулинарных талантах. Только тогда рука у него была перевязана другая.

— Семёновна трёх сыновей и пятерых внуков на фронт отправила, — продолжал Стылый, и от его голоса становилось зябко. Такими голосами не приговоры читают, а заупокойные поют, тихо, скорбно и страшно. — Двух сынов уже не дождётся. И внучат двоих тоже. Всю скотину со двора свела, отдала госпиталям да раненым. Избу родную продала, деньги в фонд обороны Родины перевела. При госпитале теперь живёт, последние семечки продаёт, всё, что выручит, до копья — раненым… А ты, падла, легкотрудник, на неё, святую, хайло своё разеваешь⁈

Я видел, как дрожали пальцы у старушки, прижимавшей к груди стакан с душистыми семечками. Видел, как ещё сильнее побелело от ужаса лицо шепелявого, хотя казалось, что дальше уже некуда было. И я даже не чувствовал, а просто знал: ещё пара фраз — и Стылый заколет его тут, прямо возле толкучки, как свинью. Бандит явно и сам это знал. А вот тот, с перевязанной рукой, понимал это вряд ли. Он вообще, кажется, ничего не замечал, кроме ножа под глазом.

— Здорово, Стылый, — я шагнул ближе, выдернув рукав из пальцев Оксаны, пытавшейся меня удержать.

Коля стоял на полшага впереди, и то, что он очень хотел бы, чтобы я пошёл, мягко скажем, куда-нибудь в другую сторону, читалось на его напряжённой спине большими красными плакатными буквами. Но я уже вышел вперёд и встал так, чтобы попасть в поле зрения бандита.

— Опять ты, коновал? — не обернувшись, ответил урка-красноармеец. Глазастый какой, и на голоса памятливый. Это, наверное, у них профессиональное?

— Я. Отпусти бойца. Он не знал и больше не будет, — мирно сказал я, подходя ещё ближе.

— Конечно, не будет. Я ему финочку-то сейчас в глаз вгоню, так, чтоб в затылке почесать. Изнутри, — в голосе его не было блатного куража. А вот близкая смерть точно была.

— Зря, — равнодушно бросил я, делая вид, что отворачиваюсь.

И угадал.

— Почему? — насторожился бандит, чуть ослабив хватку.

— Потому что тебя за это расстреляют, как тех тварей, что пришли госпиталь обносить. Из пулемёта, ага, — я даже успел сделать шаг в сторону Оксаны, стоявшей со сжатыми в нитку бледными губами. Но не двинувшейся с места ни на шаг, и точно не с перепугу.

— Какого пулемёта? — озадаченно переспросил Стылый. Уже другим тоном, почти человеческим.

— А из «Максима». Слыхал — тарахтело ночью? Вот из него и причесали голубей. Я сам бумаги заполнял. Жуткое дело — эти пулемёты! И постреляли-то, вроде, всего ничего, а этих — в сито, в решето, только вермишель откидывай.

— Какую вермишель? — финка будто сама собой испарилась из руки человека, который был от убийства даже не в шаге, а на волосок.

Шепелявый всхлипнул, попятился, но Стылый держал его за шиворот, не отпуская.

— Любую, — легко развёл я руками. — Или творог сцеживать. Не марайся, короче, не надо. Прибереги злость для немца, а не для своих дураков. Их у нас, сам знаешь, несчитано. А этот вообще убогий, его у нас в госпитале даже бабы бьют…

— Ловко, — улыбнулся он. — Ты, служивый, выходит, кругом уже опарафинился? Тебя и в госпитале за суку держат?

Стылый тихонько, вроде бы, толкнул локтем под рёбра перевязанного, но тот взвизгнул, отпрыгнул и скачками понёсся куда-то за угол.

— Нервный какой, ты глянь на него, — покачал головой ему вслед бандит. — А ты молодцом, доктор. Прям за ухо меня с-под статьи расстрельной вывел. Должок за мной.

— О чём разговор, брось ты, — покачал я головой. — На фронте врага надо стрелять и резать, а не тут хреноту всякую. А про должок… Обещай, что живым вернёшься.

Поговорка разведчиков и штурмовиков, кочевавшая с одной войны на другую, крепко засела в моей памяти. И то, что она делала, и то, что делали воины, чтобы сдержать такое обещание — тоже.

— Обещаю, — улыбнулся, блеснув железным зубом, Стылый.

И тут раздался пронзительный резкий свисток.

— Рви когти отсюда, прикрою, — резко выдохнул Коля, разворачиваясь на звук.

Повторять урка не заставил. Нырнул в ближайшую подворотню и исчез, будто его и не было.

Со стороны площади, до которой оставалось всего ничего, к нам уверенной походкой направлялся невысокий товарищ в милицейской форме. Имея лицо уставшее, но профессионально бдительное и ответственное, сообразно должности.

— Что здесь происходит, граждане? — в голосе чувствовался привычный властный нажим. — Предъявите документы!

— Всё в порядке, товарищ милиционер, — Оксана проявилась между ним и нами с Колей, как голограмма из фильмов про далёкое будущее. — Красноармеец спросил дорогу до вокзала, мы показали.

Она улыбалась при этом так искренне и честно, что даже я на мгновение засомневался: а был ли Стылый?

— Ваши документы! — жёстче потребовал милиционер и потянулся к кобуре.

Я положил руку на предплечье Чарного, остро понимая, что