Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев

— Пульс шестьдесят восемь, слабый, — отозвалась Маруся. Ну хоть не нитевидый, и то хорошо. И что он в принципе есть. — Давление сто двадцать на восемьдесят.

Ох ты, как у космонавта, как в моём времени говорили. Главное, не ляпнуть об этом сейчас.

— Отлично. Продолжаем капать. Катетер мочевыводящий. Какие есть? — продолжая шить кожу на бледном предплечье, спросил я.

— Стеклянные и резиновый, Нелатона, — конечно, Катя знала и тут всё лучше всех.

— Давай Нелатона. Судорог больше быть не должно, но проверять не хочется, — кивнул я, завязывая очередной узел. Думая о том, что во всей этой суматохе заметил, но не успел обдумать-оценить что-то важное. Что-то очень важное. Вроде бумажки с ювелирными буквами в левой руке у милиционера. И от этого стало холодно спине.

— Бинтуем, — отходя от стола, я снова и снова прокручивал в памяти недавние события.

Склад? Нет. Здесь, на столе? Теплее. Когда смотрел зрачки? Когда резал кожу? Когда её белое безжизненное покрытое веснушками тело обкладывали грелками? Горячо… Горячо… Тело? Грудь? Форма которой была не такой, какой должна была быть!

— Доктор, всё в порядке? — то, как спросила Оксана, давало понять: нет, что-то совершенно точно не в порядке. Тут никто не привык к тому, чтобы Николин так столбенел после работы.

Сухие, потрескавшиеся губы рыжей Любы дрогнули. Веки чуть приоткрылись, но глаза смотрели в пустоту, не фокусируясь. Шёпот был едва слышен, но после вопроса Смирновой в процедурной стояла такая тишина, что хриплые слова прозвучали неожиданно отчётливо:

— Ich bin ganz alleine geblieben. Die Operation ist in Gefahr. Dringende Evakuation ist notwendig.

Всё. Горячее некуда. «Обожжёшься!!!», как кричали в детстве в той игре.

— Что она сказала? — Катя и Оксана выдохнули вопрос хором. Маруся только таращила глаза.

— «Я осталась совсем одна. Операция в опасности. Нужна срочная эвакуация», — перевёл я глухо, не узнавая собственного голоса.

Глава 14

Попили чайку

— Это чего, Вань? — от неожиданности Оксана назвала меня так при всех. Впервые.

Обычно она строго соблюдала субординацию, не только при посторонних, но и при своих — «Иван Николаевич» или «товарищ военврач». А тут вдруг вырвалось, но никто, кажется, даже не заметил. Все смотрели на Любу. На ту, что ещё минуту назад была своей, нашей санитарочкой, рыженькой хохотушкой с косичками. А теперь оказалась не пойми кем — то ли ядовитой змеёй, то ли особо опасным преступником.

— Коля! — повысил я голос, зная, чувствуя, что он там, за дверью. Не ошибся.

Дверь открылась мгновенно, Чарный шагнул в процедурную, готовый к чему угодно, судя по привычно хмурому лицу. Когда его взгляд упал на Любу, глаза его на мгновение расширились. Но только на мгновение — потом лицо снова стало бесстрастным.

— Сюда всех Серёгиных. Бегом. Глаз c с неё не спускать, не моргать даже, — велел я. — Это она.

Про «не моргать» он тут же приступил к выполнению. Такие глаза просто так не закроешь. Я даже подумал некстати, как они на лице-то у него уместились, как не выпали то ещё, когда он кивнул отрывисто и исчез в коридоре.

— Так, — я обернулся к своим. — Ремни и бинты. И шину черепную, «лиру» которую.

Всё появилось мгновенно. Катя метнулась к шкафу, Маруся повернулась к инструментальному столику, Оксана уже держала в руках моток широкого бинта. Работали молча, без вопросов, без лишних слов. Только дыхание слышалось — частое, напряжённое. Начали с головы.

«Лиру», здоровенную неудобную дуру, использовали при тяжёлых черепно-мозговых. Она фиксировала голову и шейный отдел намертво, крепилась к плечам, и пошевелиться в ней было невозможно. Громоздкая, дурацкая конструкция, похожая одновременно на стульчак для унитаза и на средневековое орудие пыток. Но иммобилизацию давала отличную. А я очень не хотел, чтобы Люба… чтобы эта больная имела хоть какую-то возможность шевелиться. Потому что сравнение с ядовитой змеёй, лежавшей за пазухой, у самого сердца, в голове никак не пропадало. Вот уж на кого не подумал бы.

— Руки-ноги? — деловито уточнила Оксана, когда с верхней шиной закончили.

— Всю. Всю крепим, — я говорил медленно, чувствуя, как начинало стучать сердце. — Оставить только места для внутривенных. Катетер тоже оставить. Внутримышечно и через бинт уколют.

За работой такого не бывало, чтобы сердце колотилось где-то в горле. За операционным столом рассудок был холоден и ясен, руки не дрожали, всё работало строго функционально: мозг принимает решение, мускулы и суставы обеспечивают его выполнение, сердце и сосуды снабжают кровью и то, и другое. А теперь, когда пришло понимание, кого я на руках принёс в процедурку, кого спасал, кому только что собственноручно вводил препараты и промывал желудок, — как с ручника сорвалось. Ведь почти потерял же гадину, почти дал ей уйти, пусть и не зная о том, кем была наша Любаша. И не узнал бы никогда, если бы не Оксана, случайно зашедшая на склад. Лежала бы она там до завтра, а то и до послезавтра.

Да и сейчас-то гарантии нет, что выживет. И вся информация тогда уйдёт туда же, куда она и собиралась: под землю, под холодную и сырую октябрьскую тамбовскую землю, а не к пламенным товарищам с Энгельса. И если не выживет — кого обвинят в том, что не уберёг? Кто последним вводил ей препараты, кто отклонился от принятого протокола лечения?

— На всякий случай, девчата, — сказал я, и голос мой прозвучал глуховато. — Всё делалось по моему приказу. За состояние… больной отвечаю только я. Ясно?

Они кивали вразнобой, и лица тоже были разными. Марусино — непонимающее, растерянное. Она, кажется, пока не сложила два и два, не поняла, что та самая Люба, с которой она вчера чай пила и песни пела, оказалась врагом. Катино — напряжённое, с закушенной губой. Белова всё поняла быстрее, и в её глазах уже стоял тот ужас, который бывает, когда встаёшь с кочки на болоте, и видишь, что прямо за спиной лежала гадюка.

И Оксанино — злющее, аж до белой ярости.

— Это ты насчёт того, что эти тебя за то, что ты её с того света не до конца вытянул, наказывать будут? — уточнила она, ткнув жёстким, как гвоздь, пальцем в потолок.

Если бы у контрреволюции был голос, то только такой.

— Это я насчёт того, что ответственность за каждое назначение и за каждую манипуляцию лежит только и исключительно на мне, — я говорил медленно, акцентируя каждое слово, глядя ей прямо в глаза. — Не на Беловой, не на Климовой и не на Смирновой. Это ясно?

Пауза перед