Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев

люди отмачивали, — «пожалел» меня старик. — Ты лучше порадуйся за то, что на конце той ниточки в Воронеже, по которой нас дружок твой пухлый, Аполлинарий, провёл, крупная рыба попалась! И что Муртазин сознался, что от левши этого фашистского ампулы он лично получал. А Николай Сергеевич, как только увидел упаковку, сразу отобрал и нам сигнализировал. Так что вполне удачно всё складывается, Ваня!

— Удачно всё сложится, когда последнюю эту тайную дрянь из госпиталя тоже к вам свезут, на Энгельса, — хмуро буркнул я. Хотя за Покровского радовался от всей души. Хорошо, что не ошибся в нём.

— Ну, это уж дай срок, Ваня, дай срок. Не зря ж мы тут, как ты говоришь, одно дело делаем? — ухмыльнулся он, и в его глазах снова мелькнула та самая хитринка.

Дверь распахнулась, и наплевав на вскинутые стволы ТТ, сразу на все четыре, влетела Оксана с таким лицом, что у меня сразу сжались кулаки, и от боли в правом пришлось поморщиться.

— Ваня, беда! Любаня, санитарочка, умирает!

Я вылетел из палаты вслед за ней.

Люба лежала между стеллажами дальнего малого аптечного склада, куда заходили раз в два, а то и три дня. Та самая рыженькая синеглазая санитарка с косичками, что рвалась на крыльцо во время ночного боя, та, которая уверяла, что я перелил танкисту Воронову всю кровь до последней капли. Теперь она лежала без сознания, и лицо её было бледно-серым, как старая штукатурка.

— Когда? — бросил я, падая на колени рядом с ней.

— Только что. Я зашла — она лежит. Я за тобой сразу.

Пульс прощупывался еле-еле, и вряд ли набрал бы больше полусотни ударов в минуту. Поднятое веко показало мне суженный зрачок на синей радужке, который на свет почти не среагировал.

— Зеркало, — я вытянул руку по привычке, как в операционной, и удивился, когда через пару секунд всего в неё легла пудреница, открытая.

Я поднёс её к лицу Любы, отметив, что у неё губы были синими не понарошку, как у Березина. Даже в ноздрях курносого конопатого носа слизистая была синеватой. И ногти тоже синели. А еле заметное пятнышко на зеркале подтвердило поверхностное дыхание, тоже едва уловимое, редкое, аритмичное.

Проведя ладонями по телу, нащупал что-то в кармане, вытянул не глядя, передавая Оксане.

— Из-под Веронала, Вань. Пустой, — прошептала она.

Так. Барбитураты. Смертельная дозировка, если память Вани не врёт, 4–5 граммов. Вряд ли в пузырьке было меньше. И сколько она тут пролежала, я сейчас не выясню, некогда. И времени опять почти не осталось.

— Процедурку ближнюю. Готовь физраствор, два кубика кофеина и глюкозу, бегом!

Когда фраза закончилась, я поднялся с Любой на руках, лёгкой, почти невесомой. Руки болтались — мышечная атония. Кожа была точно холоднее моей — гипотермия. Оксаны в дверях уже не было, а в коридоре поднимался шум.

Кома, угнетение дыхания, сосудистый коллапс. Про то, что в таких случаях острых отравлений препаратами положен форсированный диурез, в этом времени, кажется, не знали. Но я знал, и это обещало рыжей хохотушке ещё один шанс.

— Глюкозу струйно, двадцать сразу, кофеин подкожно, — скомандовал я обступившим Любу девчатам.

А сам взялся за систему с физраствором. Игла нашла вену под белой кожей, усыпанной веснушками, мгновенно, рука открыла зажим на максимум, так, что пузырьки во флаконе побежали снизу вверх густо, а уровень, кажется, стал снижаться на глазах.

— Быстро как, — ахнула Маруся. Но пояснять я не стал. Не было времени.

— Соду, две столовых с горкой, — перебил я. — Зонд!

Три литра воды попали в Любу через зонд. В мути промывных в тазу показались хлопья не растворившегося в желудке Веронала.

Ванина память робко напоминала, что при барбитуровой коме предписывалось вводить кофеин, коразол и стрихнин. Но вот про пикротоксин он, в отличие от меня не знал.

— Пикротоксин, ноль-один, пять кубиков сейчас, ещё пять через десять минут, дальше каждые пятнадцать минут, — Катя уже звенела ампулами в аптечном шкафу, кивая, давая понять, что услышала, поняла и запомнила.

Пульс стал полнее через три минуты после первой инъекции. Дыхание чуть подросло, пятно на зеркальце было уже заметнее.

— Грелки, срочно! К ногам и подмышки.

Ведро с кипятком появилось в двери как по волшебству. То, что висело оно на вытянутой руке, и Марусе до него еле получилось дотянуться, сразу дало понять, кто был спасительницей. Зина, приди нужда, и два полных ведра так могла удержать, наверное.

— Внимательнее, сама не ошпарься! Так Любе легче не станет, — напомнил я.

— Под руку не говори, мать-то… — пробурчала Оксана, забирая у Климовой и ведро, и воронку.

— Пульс падает! — Катя подняла глаза.

— Давление?

— Сто семьдесят на девяносто!

Я поднял оба века. Зрачки были разными по размеру. Как по учебнику: один широкий и на свет не реагирует, второй узкий, как и был. И это на фоне рефлекса Кушинга, вазопрессорной реакции, когда при низком пульсе растёт давление. И всё это вместе даже не говорило, а просто кричало об отёке головного мозга.

— Глюкозу, быстро! Скальпель!

Гадство. Ей бы диуретик мощный, но их пока не придумали. Зато кровопускание, в том числе для снижения внутричерепного давления, придумали уже давно.

Я выделил вену на предплечье, рассёк и направил кровь в измерительный сосуд, подставленный Катей. Почему-то я был уверен, что она закусила губу, хотя под маской этого и не было видно.

Маруся делала очередную инъекцию пикротоксина, когда у Любы начались судороги.

— Предельная доза, прекращаем! — прозвучало резко, Климова выдернула иглу так же. На белой коже показалась кровь.

— Сколько вышло? — я склонился над рыжей, прижимая её к столу. Судороги были не особенно сильными, но общей картине умиротворения не добавляли.

Девочка с косичками и конопушками, которые сейчас смотрелись на белом лице оспинами, подрагивала, обложенная грелками. В одну руку и одну ногу вливались глюкоза и физраствор. Из другой руки выливалась кровь. Про неё я и спрашивал.

— Двести, — напряжённо отозвалась Оксана.

— Предупреди когда триста будет, закроем, — многовато, конечно, она вон какая миниатюрная, но кровь потом ещё выработается в организме. Если давлением ствол мозга ей не выдавит в большое затылочное отверстие. Тогда не выработается уже ничего.

Судороги прошли. Я осторожно убрал руки и проверил зрачки, узкие, но зато одинаково узкие. Значит, отёк убрать удалось. Ванина память притихла восхищённо. Я хмыкнул, вспомнив о том, как настоятельно она предлагала от судорог сделать клизму с раствором хлоралгидрата. А ещё говорили, что в прошлом не всё было через задницу…

— Двести восемьдесят, — серые глаза военфельдшера не пропустили момент.

— Убирай, — велел я, завязав подведённые под вену