Олимпиада - Алим Онербекович Тыналин

— Хорошо, что заметил вовремя, не после финиша.

* * *

Асхат Сериков занял позицию номер шесть в другой смене, через два часа после обеда. Оружейник, выдавая винтовку, задержал взгляд на его руках, крепких, с загрубевшей кожей, но без той мозоли на указательном пальце. Она нарабатывается годами регулярной стрельбы со спускового крючка спортивного образца, а не охотничьего ружья или армейской трехлинейки, к которым тот привык с малых лет на кружке ДОСААФ.

Он неловко разложился на мате, локти встали шире положенного. Судья у позиции подошел, поправил стойку, показал жестом, как захлестывать ремень на предплечье.

Прежде Асхат стрелял без ремня вовсе, с одной лишь опорой корпуса, как учили в кружке при совхозном клубе, где о спортивных упорах для стрельбы лежа никто толком не знал.

Пробные выстрелы легли разбросанно — восьмерка, семерка, снова восьмерка. Ствол чужой винтовки бил иначе, чем родная, с приклада которой пришлось снять мушку, разбитую годами использования дедом, а потом самим Асхатом на охоте за сурками в степи под Талды-Курганом.

Судья подсказал поправку по целику, третий пробный лег ближе к центру, но легче от этого не стало. Рука, привыкшая к весу и балансу старой винтовки, все равно норовила довернуть ствол так, как довернула бы старую, знакомую винтовку по весу с детства, и промахивалась мимо непривычного равновесия чужого оружия.

Первая зачетная серия началась с осечки не по вине патрона, а по вине самого стрелка. Он потянул спуск раньше, чем прицел успокоился.

Выстрел ушел за пределы всех кругов мишени, ноль очков туда, где у прочих участников редко случалось хуже семерки. Асхат не показал досады, только на долю секунды прикрыл глаза, прежде чем перезарядить затвор.

Второй выстрел серии тоже ушел плохо, семерка на самом краю круга. Тренер, которого не было рядом, чтобы сказать хоть слово, отсутствовал так остро, что Асхат впервые за всю поездку в Подольск ощутил разницу между собой и остальными участниками смены.

У каждого за спиной стоял кто-то в тренировочном костюме федерации, кто-то, кто мог тронуть за плечо между выстрелами и сказать простые слова про дыхание. У него за спиной стоял только судья, безразличный к результату конкретного стрелка.

Тишина тира, обжигающая незнакомой звукоизоляцией стен, была совсем не похожа на подвал в Талды-Кургане, где стены гудели от каждого выстрела соседа по кружку.

Третий выстрел серии Асхат сделал иначе. Не по науке, которой не знал, а по собственному чувству.

Задержал дыхание, как задерживал его перед выстрелом по сурку, когда зверек застывал столбиком у норы на долю секунды и эта доля секунды решала все, будет добыча или нет. Девятка, ближе к центру, чем весь предыдущий разброс.

Первая серия закончилась суммой тридцать пять из пятидесяти, худший результат смены, судья-секретарь отметил цифру в протоколе без комментариев, как отмечал любую другую.

Пауза между сериями три минуты, время перезарядить магазин и, по идее, успокоиться.

Но Асхату досталось время подумать о том, что дома, в совхозе, ни один старт не начинался с такого разрыва между привычным оружием и чужим.

Там он всегда стрелял из одной и той же винтовки, знал ее вес и баланс на ощупь, как знал вес собственной руки. Здесь пришлось учиться заново за три минуты между сериями то, на что у других уходили месяцы тренировок под руководством наставника.

Во второй серии Асхат перестал бороться с чужой винтовкой напролом и начал ее слушать. Не давить на спуск волей, как давил бы на непослушную скотину, а дать оружию самому найти момент, подстроиться под его собственный, а не под навязанный чужой ритм.

Первый выстрел серии лег в девятку. Второй в десятку, тот самый не случайный момент, когда рука наконец перестала спорить со стволом.

Судья с зрительной трубой у стола объявил результат серии, ровным голосом, без интонации: сорок один. Асхат выдохнул медленно, через нос, тем же выдохом, каким успокаивал горячих лошадей в деннике.

Третья серия принесла сорок два очка, четвертая сорок один. Общая сумма выросла за счет трех последних серий до ста пятидесяти семи из двухсот.

Результат скромный по союзным меркам, но выросший вдвое относительно катастрофического начала, и секретарь, вносивший цифры в протокол, дважды переспросил оружейника номер позиции, прежде чем поверить, что тот же самый стрелок, начавший с осечки в ноль очков, закончил тремя сериями подряд выше сорока.

* * *

Утром следующего дня программу перенесли на конный манеж при базе, большой крытый комплекс с песчаным полем, трибунами вдоль одной стены и подсобными постройками для лошадей за пределами основного здания. Жеребьевка прошла накануне вечером, в дежурке при манеже, комиссия разложила на столе свернутые бумажки с кличками лошадей и номерами денников, каждый участник подходил по очереди согласно стартовому протоколу.

Мне досталась кобыла по кличке Ласточка, гнедая, среднего роста, с характеристикой «ровный» темперамент на табличке денника. Формулировка редкая среди прочих, где чаще встречались слова вроде «нервная» или «требует твердой руки».

На первый взгляд повезло с жребием, но именно ровный, покладистый темперамент нес и свою скрытую сложность. Такую лошадь легко перетренировать вниманием, задавить излишней осторожностью там, где она сама справилась бы лучше без лишней указки от всадника.

По привычке я не сел сразу в седло. Подошел, положил ладонь на шею, постоял минуту, дал кобыле обнюхать рукав куртки, привыкнуть к запаху и голосу.

Ласточка повела ухом в мою сторону, но не напряглась, приняла присутствие спокойно, даже слишком спокойно для двадцати минут разминки перед серьезным маршрутом. Конюх у соседнего денника заметил вскользь, что кобыла при таком безразличии иногда теряет внимание на препятствии, это хуже чем спокойная, чем усталая лошадь под конец долгого дня.

В седле кобыла оказалась мягкой в поводу, отзывчивой на шенкель, делала ровный ход без рывков и без сопротивления. Разминка прошла по регламенту.

Двадцать минут на ознакомление, пять пробных препятствий на невысоком крестовике, чтобы почувствовать манеру прыжка лошади до выхода на маршрут. На пробных прыжках кобыла показала ту же ровность, какую сулила табличка на деннике, но что-то в этой ровности настораживало.

Прыжок без запаса, ровно по расчету, без лишнего усилия, как у лошади, которая делает только то, что от нее просят, и ни на сантиметр сверх того.

Маршрут состоял из двенадцати препятствий, с двойной связкой на повороте и одним широким оксером в середине дистанции, высота варьировалась от метра до метра двадцати на самых сложных элементах. Главный судья по конкуру, женщина в синем костюме федерации, прошлась вдоль маршрута перед стартом первой