Команданте - Виктор Коллингвуд

надо отдать ей должное, вела себя мужественно: не бросалась на шею с причитаниями, лишь подошла и провела руками по моей одежде, проверяя, не ранен ли я.

Теа что-то тихо сказала. Моана перевела:

— Плохой дом смеётся?

— Пока, — сказал я. — У каждого дома бывает последний смешок. Просто этот, зараза, с хорошими стенами.

Моана посмотрела на берег. Дождь уже слабел, но крепость всё равно пряталась в серой мути.

— Федя злой.

— Федя мокрый.

— Нет. Мокрый Федя ругается. Злой Федя думает.

Вот ведь женщина. Живёшь себе, строишь из себя загадочного графа, а тебя читают как долговую расписку.

Зато Архипыч раскричался не на шутку:

— Батюшка граф, Фёдор Иваныч! Уж коль ты твердо решил сгинуть от железа бусурманского, я препятствовать не могу: славная смерть в бою Государю анпиратору и Богу угодна. Но зачем же под дождем-то мокнуть? Цилиндр — то ваш где?

— Потерял у ворот. Черт, и Лепаж один посеял! — спохватился я.

— Ой, беда-беда!

— Да уж. Ладно, хва причитать. Идем, показывай, что вы там с прицелом наворотили!

Громыхая по палубе, пошли в каюту, где Ефимка ещё возился с Бейкером. В целом, можно сказать, что шалость удалась: над стволом штуцера, схваченная грубым железно-латунным кронштейном, сидела подзорная труба. Выглядело все корявенько, но вроде надежно.Министр сидел на сундуке и смотрел на изделие с сожалением.

Такую здоровую штуку он уже не мог утащить.

Ефимка, бледный от бессонной гордости, коснулся кронштейна черными от работы пальцами.

— Держится. Я сам проверял. Только стрелять надо пробовать. А то оно, может, видит далеко, да попадает куда попало.

— Мудро, — сказал я. — Почти вся европейская политика так устроена.

Архипыч хмыкнул, но сразу снова нахмурился.

— Трубу не попортили. Внутри две волосинки крестом поставили, как вы сказывали. Тонко вышло. Я думал, Ефимка ослепнет, пока возился.

— Ничо, не ослеп, — буркнул денщик. — Только глаз дёргается.

— Это от ума, — сказал я. — Ум вообще вредная штука. Особенно по утрам после штурма.

Поднял Бейкер. Штуцер стал заметно тяжелее. Труба тянула вниз и немного вбок, как чужое мнение на семейном совете. Но кронштейн не гулял, хомуты держали, курок взводился, шомпол проходил свободно. Архипыч всё-таки был хорошо вышколен на заряжание и уход за оружием.

— Пристрелять надо, — повторил Ефимка.

— Надо, — согласился я. — Вот завтра и займемся.

Утром мы всей нашей маленькой компанией поплыли на берег.

Лагерь Баранова выглядел уныло. Люди пытались высушить на кострах одежду, и над берегом, сливаясь с туманом, стлался едкий от мокрых поленьев дым. Пришлось ждать, пока туман развеется. Иначе стрелять больше чем на 200 шагов было невозможно.

Поставили на берегу доску. Углём вывели чёрное пятно. Сначала я пристрелял штуцер шагов на семьдесят. Потом стали отодвигать мишень все дальше и дальше.

Ефимка бегал смотреть попадания, Архипыч заряжал, с сомнением осматривая конструкцию после каждого выстрела:

— Держите крепче, батюшка. Труба-то она, может, и видит, да голова у неё стеклянная.

— У многих начальников так же, Архипыч. Ничего, служат!

Первый выстрел ушёл ниже. Подложили тонкую латунную пластинку, подтянули винт. Крест из волосков в трубе дрожал, но держался.

Второй выстрел ушёл правее.

Ещё поправка. Ещё винт. Ещё выстрел.

Третий лёг ближе. Четвёртый ударил почти в метку. Пятый сорвал край угольного пятна.

Постепенно вокруг нас собралась толпа. Рыжий промышленник, тот самый, что вчера шутил про пулю, почесал бороду и сказал серьезным тоном:

— Чёртова труба. Этак можно и на версту попасть!

Впрочем, быстро выяснилось, что «попасть на версту» никак не получится. Пуля из-за большого калибра быстро теряла скорость и клонилась к низу. Уже на дальность в сто сажен надо было целиться на два аршина выше цели. Стрелять на сто пять десять сажен было почти невозможно: пуля падала вниз на траектории на добрых 3–4 метра.

— Знаете что, господа мастеровые, а наладьте-ка вы мне прицел на сто сажен, — приказал я Архипыч. — Ближе я и и так попаду.

На шум стрельбы пришел Баранов. Выглядело он скверно — рука перевязи, лицо серое, злое. Но глаза — живые.

Он подошёл, кивнул на штуцер:

— Что задумали, граф?

— Да нечего, собственно. Так, на медведей охотиться. А что?

Баранов долго, с сомнением, смотрел на меня. Потом перевел взгляд на крепость.

— Самовольничать не вздумайте, граф.

— Да что вы! Да как вы могли подумать! Я же мухи не обижу.

Правитель окинул меня мрачно-проницательным взглядом.

— Муху-то вы, может, и не обидите. А вот остальных…

— Оставьте эти глупые мысли, Александр Андреевич. Как рука?

— Плохо, граф! — поморщился Баранов. — Жечь начинает. Колоши иной раз свои пули ядом мажут. Чувствую, долго теперь проболею!

Постояв еще немного, Баранов ушел в свой шатер — видно, действительно чувствовал нездоровье. А я задумался. Вот если действительно правитель сляжет — кто тут будет командовать?

Лисянский? Но он — капитан, а не правитель. К тому же Юрий Федорович рано или поздно все равно отсюда уплывет.

Кусков? Ну, он явно разбирается в зверином промысле. Но не более того. А тут нужен человек с кругозором.

И тут встает вопрос о иерархии местных начальников. Вот скажем, некий граф Федор Толстой. Крупный акционер компании. Может, не директор, но близко к тому. Да и еще, ко всему прочему — плейбой, миллионер (ну, почти), филантроп. Пуркуа бы не па?

Пока я обкатывал в голове эти смутные, но приятные мысли, штуцер, наконец, пристреляли. Теперь можно было уверенно валить врага на сто сажен, и вполне надежно попадать на сто пятьдесят. Дальше, увы, пуля просто клевала вниз. Впрочем, в местных туманах и на сто пятьдесят прицелиться — тот еще квест!

Настало обеденное время, нас пригласили к костру.

Местная пища оказалась, мягко говоря, своеобразной. Едой это могли назвать лишь люди с крепкой верой в Господа и крайне слабым воображением.

На куске коры лежала сушёная рыба — такая твёрдая, что ею можно было не только питаться, но и отбиваться от кредиторов. Рядом темнели ломти моржового мяса. Жевалось оно как сапог старого солдата, зато, вероятно, воспитывало характер.

Отдельно стоял жир.

Просто жир! Алеуты и кадьякцы лопали его совершенно спокойно, как мы в России едим хлеб. Промышленники тоже не жеманились: резали ножом, закусывали рыбой и выглядели вполне довольными жизнью людьми.

— Ваше сиятельство, отведайте, — сказал рыжий промышленник и протянул мне кусок, похожий