Городской голова. Том 3 - Роман Тард

Ивашин чуть улыбнулся одним углом рта.

— И за это. И за то, как Серафим в проповеди про «свидетельство твёрдое» сказал. И за то, как ваш Прохор по слухам ходит, докладывая вам, кто в каких лавках чему верит. И за то, как Цукерман сам себя в книге держит, без единой просрочки. Бережанск маленький, я слышу всё. С декабря я смотрел; в феврале — увидел.

Он помолчал.

— У вас управа стала прозрачной. Я этого в управе не видел сорок лет — с тех пор, как мой отец гласным был при дореформенной городской думе. Тогда было прозрачно потому, что воровать было нечего. Сейчас прозрачно потому, что нечего скрывать. Это — другое.

— Спасибо, Гавриил Александрович. Я ваш голос ценю.

Он коротко наклонил голову — тем самым военным наклоном, который у него остался от двадцати восьми лет в кавалерии — и ушёл.

Я постоял ещё с полминуты. Сычёв подошёл сзади, унёс с зала самовар. Когда я обернулся, в зале уже не было никого.

На следующий день, во вторник четырнадцатого, я распорядился: с шестнадцатого февраля у входа в управу вешать печатный вестник — лист, на котором каждую неделю Сычёв сводит: новые выпущенные постановления (за моей подписью), назначенные ревизии, штрафы, общегородские объявления. Печатается у Пивоварова в трёх экземплярах. Один — на столбовую доску у крыльца управы. Второй — в трактир «Якорь», на ту же стену, где висит копия акта о ревизии. Третий — в Гостиный ряд старосте Севастьянову.

Сычёв принял распоряжение без удивления. Почему-то у меня было ощущение, что эту мысль он уже сам себе обкатывал — может быть, не вслух, но в голове.

— Хорошо, Павел Андреевич. К пятнице первый вестник напишу, в субботу отдам Пивоварову, в понедельник у Пивоварова заберём готовое. В среду шестнадцатого вывесим.

— Дюжина копий в неделю.

— На дюжину Пивоваров возьмёт по пятнадцать копеек, всего рубль восемьдесят. В смету впишу как «информационные расходы», в прошлой смете такой статьи не было, в новой будет.

— Заведите.

Шестнадцатого февраля, в среду, у входа в управу появилась новая столбовая доска — Прохор её сколотил из остатков от ремонта приёмной за полтора часа. Сычёв сам приколол первый вестник кнопками: четыре кнопки по углам, в нижнем правом углу — округлая печать управы, оттиск моей рукой.

В первый день у вестника останавливались мало — четверо или пятеро. В четверг семнадцатого Прохор пришёл с обхода в обед.

— Барин, разрешите доложить?

— Докладывай.

— На вестнике у управы стоял полчаса Анисим Иваныч, Голиков. Купец, что у нас в думе колеблющийся. Стоял, читал. Ушёл, ничего не сказав. Лицо одобрительное.

— Значит, в марте Голиков на нашей стороне.

— Барин?

— Если человек полчаса стоит у вашего вестника на морозе и читает, не делая вид, что не читает, — он уже на вашей стороне. Просто сам ещё не знает.

Прохор кивнул задумчиво и ушёл к печке во двор — там у него была своя точка отдыха.

В пятницу семнадцатого февраля, в управу зашёл Аарон Моисеич Цукерман.

Это, по правде сказать, событие было такого редкого порядка, что Сычёв в первый момент не сообразил, как его принимать. Цукерман в управу при мне за десять месяцев заходил два раза — один раз в марте по моей повестке (когда я его сам пригласил для согласования графика выплат), второй раз в июне по делу Подлипского. На третий раз — в феврале — он зашёл сам, без повестки, без согласования, в рабочий день.

Высокий, рост у него за метр восемьдесят, чёрное пальто до щиколоток, шапка из каракуля, у виска седина. На груди — серебряная цепь от часов в жилетном кармане, в руке — кожаный портфель. Снег с пальто отряхнул на крыльце.

— Аарон Моисеич. Здравствуйте.

— Павел Андреевич, добрый день. Пять минут вашего времени.

— Прошу.

Он вошёл в кабинет, не садясь, открыл портфель, достал один лист, положил на стол. Лист аккуратно отпечатанный, чужой рукой (его собственной — Цукерман сам печатает на маленьком наборном станке, который у него в конторе при синагоге; у него одна штука букв, Сычёв мне как-то рассказывал).

— Это копия моих счётных книг по делу Стрешнева П. А., в одной странице. На сегодняшнее число.

Я прочёл лист. Чистый чёткий текст:

Долг Стрешнева П. А. на 1.01.1882: три тысячи двести сорок семь рублей серебром.

График погашения: по тысяче рублей серебром в месяц.

Декабрь 1881 — выплачено по графику. Январь 1882 — выплачено по графику. Февраль 1882 — ожидается до 28 числа.

Все обязательства соблюдаются в установленные сроки. Просрочек нет. А. М. Цукерман, ростовщик 1-й гильдии Бережанска. Дата: 17 февраля 1882 г.

Я положил лист на стол. Подумал.

— Аарон Моисеич. Вы хотите, чтобы я этот лист куда положил.

— На вашу новую столбовую доску у входа в управу. Рядом с вашим вестником. На обозрение.

— Аарон Моисеич. Это публичная справка о ваших делах.

— Я знаю.

— Вы публичных справок о своих делах в Бережанске не давали никогда.

— Я знаю.

— Что заставило сегодня?

Цукерман помолчал. Когда он молчит — не молчанием паузы, а молчанием расчёта. Двадцать секунд он смотрел не на меня — мимо меня в правый угол, там, где у меня висел календарь.

— Павел Андреевич. Слух вчера и позавчера. Что вы у меня в декабре свой долг увеличили будто бы до трёх тысяч с половиной, что вы при этом грозили мне лишением патента, что я вам уступил из-за этого. Слух мне передал Сапожников. Сапожникова я уважаю — он передал не для того, чтобы посеять, а для того, чтобы я знал, что в городе про меня говорят. В моём положении невозможно молчать на такое. Если я молчу — слух превращается в правду. Если я отвечаю словами — никто не верит, потому что слова доказать нельзя. Бумагой — можно. Я приготовил бумагу. И я хочу, чтобы она висела на видном месте, до того момента, как мы все четверо забудем, какой именно слух был.

— Четверо?

— Я, вы, Сапожников и тот, кто слух сочинил. Сочинил его, очевидно, кто-то от Гордеева. Сапожников не знает кто. Я тоже не знаю. Это — не наша забота сейчас. Наша забота — чтобы слух не работал. Я знаю один способ, как сделать, чтобы слух не работал. Я этот способ применяю.