Городской голова. Том 3 - Роман Тард

Стрешнева на ответ две-три недели. К началу марта он его опровергнет. Но к этому времени слух уже сделает своё дело: репутация подмоется, гласные начнут колебаться, на думском заседании в марте будет голосование по бюджету — и три-четыре наших голоса, которые сейчас непрочные, окажутся прочными.

— Это рассчитываете вы по логике. А по людям — Стрешнев работает быстрее.

— Насколько.

— В три дня, не в три недели.

— Каким образом.

— Не знаю каким. Но он опровергнет быстрее всех наших расчётов. Я его за десять месяцев изучил. У него мера времени — другая. Он не уездный.

Трофимов поднял глаза. Постукивание прекратилось.

— Тарас Лукич. Что значит «не уездный»?

Гордеев на этот вопрос не ответил сразу. Он смотрел в окно — двойную раму, заиндевевшую с наружной стороны, через которую был виден дворик «Якоря»: конюх Тихомирова, мужик лет сорока, возился с лошадью у саней — ослабла подпруга, конюх её перетягивал. Обычная картина. Трофимов в этой картине не видел ничего; Гордеев, для самого себя, без слов, видел: что Стрешнев — это уже не «купеческий сын с амбициями», как он про него говорил год назад на купеческом обеде у Голикова. Это другая порода. Эта порода в Бережанске начала превращать пространство — медленно, бумагой, через секретаря Сычёва, через освещение, через воскресную школу, через отказ от мельниковских откатов, через то, как с ним заключал договоры Хомутов, и через то, как сейчас в управе пишут акты так, что их нельзя прочесть с двух сторон.

Этого Тарас Лукич Семёну Игнатьичу не сказал.

— Не уездный — значит, я не знаю. Запомните, Семён Игнатьич: когда я говорю «не знаю», это не слабость. Это точное слово. У меня в жизни было два-три случая, когда я с человеком не понимал его меры. Они все плохо для меня заканчивались.

Трофимов промолчал.

— Хорошо, — продолжил Гордеев, не глядя на него. — Слух пускай идёт. Если Стрешнев опровергнет за три дня — мы перейдём ко второй ракете. У нас на февраль две заготовлены. Если вторая тоже не сработает — будем считать, что местная линия исчерпана, и работа дальше — только петербургская. Подпись четвёртого подписанта — у нас уже есть?

— Четвёртого пока нет. Нашёл одного — мещанина с Заречной, Ефима Зайцева, который был оштрафован Стрешневым в декабре за вывоз нечистот с задержкой. Зайцев согласен подписать, но требует пятьдесят рублей наличными вперёд. У нас в кассе сейчас тесно — лесопилка должна за поставку весной, а оплата по дровам ушла.

— Платить. Найди в малой кассе или возьми у меня лично из шкатулки. Подпись четвёртого нам нужна к Великому посту, не позже. Если у Стрешнева будет третий запрос — четвёртая подпись усиливает дело вдвое.

— Понял.

Трофимов закрыл записную книжку, убрал в карман сюртука, встал. Поклон — короткий, привычный, без поцелуя руки (Тарас Лукич руки давать поверенным никогда не любил, считая это интимностью, которая в делах ни к чему).

— Вечером у вас, Тарас Лукич?

— У меня.

— Тогда до вечера.

Трофимов вышел. Гордеев остался один.

Не вставал. Тяжело подняться сейчас, надо опереться на трость, и Семён Игнатьич только что у двери — может оглянуться, и видеть, как Тарас Лукич встаёт, ему совершенно не нужно. Гордеев в этом году научился стоять перед людьми только в той позе, в которой был, когда они вошли. Если был сидя — оставаться сидя до их ухода. Если был стоя — оставаться стоя. Промежуточные положения не показывать.

В тишине задней комнаты «Якоря», где пахло квашеной капустой из кухонной части и слегка несвежим табачным дымом из вчерашнего вечера, Гордеев положил ладонь на серебряный крест под жилетом. Не крестился. Просто прижал ладонь.

Подумал коротко, ясно и в первый раз вслух про себя.

Войну, которую он начал в декабре с Стрешневым, он сам, скорее всего, до конца не доведёт. Не из-за Стрешнева. Из-за самого себя. Здоровье уходит быстрее, чем уезжает Долгушин из Казани. Главным наследником войны окажется Пётр-старший, его сын, курьер, мот, который к войне не готов, потому что готов был только к получению наследства, но не к удержанию.

Эта мысль продержалась полминуты. Потом он закрыл её.

Взял со стола стакан чая. Чай уже остыл.

Пил холодный.

В четверг третьего февраля к двум часам дня Добросклонов сидел у меня в кабинете.

Полицейская книжечка в чёрном переплёте — на колене, карандаш в правой руке. Сидит прямо, по-унтерски.

— Пётр Алексеевич. Слух идёт через приказчика Шмелёва. Ваша задача — найти, кто его инструктировал, и зафиксировать в книжке. Не для дела — для нашего понимания цепочки. Если до третьей бумаги дойдёт, эта цепочка нам пригодится.

— Сделаю, Павел Андреевич. У меня по приказчику Шмелёва есть подход. Он женат на сестре Никодима Зюзина — у меня по нижнему городу полицейский, Зюзин по Заречной слободе ходит. Зюзин с шурином в нормальных отношениях, через него я к вечеру буду знать, кто инструктировал.

— Без огласки.

— Без огласки, без записи в служебном журнале. У меня для таких случаев отдельная книжка, не служебная.

— Хорошо.

Добросклонов вышел. К вечеру четверга у меня на столе лежала записка на четверть листа, написанная его быстрым, чуть угловатым почерком:

По проверенным сведениям через Зюзина: приказчик Шмелёва Алексей Денисов получил инструкцию от своего хозяина, Кондрата Шмелёва, в среду 1 февраля днём, в задней комнате лавки. Шмелёв-хозяин получил инструкцию от Трофимова в той же среде утром, в трактире «Якорь». Цепочка: Трофимов → Шмелёв-хозяин → Шмелёв-приказчик → большая комната «Якоря». Шмелёв-приказчик за инструкцию получил от хозяина два рубля наличными в среду вечером. Общая сумма по цепочке (моё допущение): не более десяти рублей вместе с Трофимовским посредничеством, поскольку Шмелёв-хозяин у Гордеева сейчас сидит на отсрочке кредита и за «работу» наличных просить не может.

Я прочёл записку. Сложил вчетверо. Положил в средний ящик стола, на верх рабочей папки по второму удару. Мне эта цепочка пока не нужна для применения — пусть лежит. Будет повод — достанем.

К вечеру четверга работа Морозкина в пяти лавках уже дала первый результат. Никита (Морозкинский слухач) и ещё двое его людей со среды разнесли по точкам твёрдый ответ: четыре подписи под актом, акт в управе, любой может прочесть. К утру четверга в трёх из пяти лавок ответ начали повторять не Морозкинские люди, а сами мещане и приказчики. Это было ровно то, на что