Городской голова. Том 3 - Роман Тард

— Как тушим.

Морозкин в этом месте чуть оживился — не во внешнем, а в голосе, в темпе:

— Просто. Слухи опровергают не словами, а действиями. В нашем случае действие — само опровержение, потому что акт ревизии есть. Бумага есть, четыре подписи под ней есть, акт лежит у Сычёва в шкатулке. Мы выносим этот акт на свет. Мои люди со среды сегодня же пойдут по пяти лавкам с твёрдым ответом — без споров, без эмоции, только факт: «Был при ревизии полицейский пристав Добросклонов. Были при ней свидетели — гласные Ивашин и Белоусов. Четыре подписи. Акт — в управе, любой желающий может прочесть». Это занимает в каждой лавке по одной минуте. Через сутки в этих пяти лавках слух меняется на твёрдую формулу. Дальше формула расходится сама.

— Параллельно — пишем на чистый лист три заверенных копии акта.

— Куда копии?

— Одну вешаем в «Якоре» у входа, в большой комнате, на стене. Тихомиров не откажет — у него с управой ровные счета, а с Гордеевым только аренда задней комнаты, которая нам, кстати, в этом не друг, но и не враг: у Тихомирова деньги выше интриги. Вторую — в Гостиный ряд старосте, для общего пользования. Третью — Серафиму, в собор. Серафим её положит у себя в ризнице или вывесит у северного входа — в зависимости от его решения.

Морозкин кивнул:

— На Серафима положиться можно. Серафим в проповеди не назовёт никого, но даст одну строку, которую все узнают.

— Так и работаем. Сычёв заверит копии сегодня, Прохор разнесёт после обеда. Добросклонов — приду к вам сам с просьбой завтра. Нужно, чтобы он зафиксировал цепочку «Шмелёв-приказчик — Шмелёв-хозяин — Трофимов» в своей книжке осведомителей. Не для дела — для нашего понимания. Если будет третья бумага из Петербурга, эта цепочка нам пригодится.

— Согласен.

Морозкин встал. У двери остановился.

— Павел Андреевич. Если позволите — одно соображение. Я у вас в декабре уже на это намекал, тогда вы сказали «нет». Сейчас случай другой, гораздо мягче. Можно пустить встречный слух — что Гордеев в декабре дал Шмелёву отсрочку на тысячу шестьсот рублей в обмен на подпись. Это правда, это есть в кредитной книге Гордеева, которая в Казанском банке. Слух будет ходить параллельно нашему опровержению и работать на нас.

— Не пустим, Савва Парфёнович.

— Вы уверены.

— Уверен. Если мы пустим встречный слух, мы войдём с Гордеевым в одну плоскость — слуховую. А я хочу остаться в другой — бумажной. Бумажная плоскость — наша, мы в ней сильнее. Слуховая — гордеевская, в ней он сильнее, потому что там работает тот, у кого слухов больше, и больше у того, кто менее щепетилен.

Морозкин подумал.

— Это здраво, Павел Андреевич. Понял.

— Спасибо за оперативность.

Морозкин кивнул, вышел. Через минуту я услышал, как Сычёв в приёмной негромко спросил у него: «Достаточно времени, чтобы пообедать дома?» Морозкин ответил: «Сегодня — не дома». И ушёл.

Сычёв вошёл ко мне через несколько секунд. Снял пенсне, протёр о сюртук, надел.

— Слышал, Павел Андреевич. Иду в шкатулку за актом.

— Идите.

— Один вопрос. — Он у двери задержался. — Шмелёв-приказчик — он, насколько я знаю, человек не злой. Просто он работает за оклад в две копейки в день у Шмелёва-хозяина и думает, что сплетни стоят полтины. Ему бы платить лучше — тогда бы он молчал.

— Это, Фёдор Игнатьич, очень тонкое наблюдение про экономическую природу сплетен.

— Это не наблюдение, Павел Андреевич. Это служебная справка. Я с приказчиком Шмелёва знаком тридцать лет — он у Шмелёва ещё с того времени, когда Шмелёв-старший был жив. За тридцать лет ему повышали оклад дважды, обоих раз — на полтину в неделю.

Сычёв вышел.

Я остался один. Январский календарь у меня лежал ещё открытый — я его не убрал с понедельника, когда туда легла последняя запись, «Овсянников. Протокол». На втором февраля у меня в клетке теперь будет другая запись — «Морозкин. Слух про Расторгуева». И третья, четвёртая, пятая клетки на этой неделе будут заполнены не записями отдыха.

В тот же день, утром, в задней комнате трактира «Якорь» сидели двое.

Тарас Лукич Гордеев — крупный, сухой к концу шестидесятого года, лицо с тяжёлой складкой у рта. Рука с трофейной (от покойного отца) тростью лежала на колене — без неё с Рождества он не вставал по утрам. На груди — застёгнутый жилет, шесть пуговиц, в верхней петле — тонкая золотая цепь, под жилетом — тяжёлый серебряный крест на кожаном шнуре, который он носил с шестьдесят четвёртого. Его глаза были острые, не утратившие. Тело уходило быстрее, чем ум.

Семён Игнатьевич Трофимов — поверенный, лет пятидесяти, аккуратный, в глухом сюртуке. Записная книжка в чёрном кожаном переплёте лежала у него на коленях. Он постукивал по ней указательным пальцем — короткими ровными касаниями, по три-четыре, потом пауза. Жест появился у него лет десять назад и с тех пор оставался неизменным. Гордеев его уже не замечал.

На столе — графин водки, нетронутый (Цукерман-врач, не путать с ростовщиком, который Тарасу Лукичу однофамилец и почти никто, в августе запретил наотрез), два стакана чая в серебряных подстаканниках с обколотыми лапками, тарелка с солёной севрюгой.

Трофимов докладывал.

— Тарас Лукич. Шмелёв-приказчик вчера в большой комнате повторил, что слышал у нас. В присутствии двух мещан и купца Кутякова. Слух пошёл.

— Кутяков.

Гордеев это произнёс без вопроса. Просто положил имя.

— Он самый.

— Кутяков — это плохо. Кутяков ходит в собрание и говорит много. Через Кутякова дойдёт до Ивашина, и Ивашин нам этого не простит.

— Я думаю, Кутяков уже сам понял, что слух не наш — пускай. Он пускай и работает.

Гордеев несколько секунд молчал. Смотрел в графин с нетронутой водкой. Затем — небольшой кашель, рука к груди, переждать. Кашель не прошёл сразу — длился секунд десять. Гордеев вытащил из левого кармана белый платок, вытер рот, сложил аккуратно, убрал.

Трофимов в эту минуту молчал; он научился, что во время кашлей Тарасу Лукичу не нужны вопросы.

— Нет, Семён Игнатьич, — сказал Гордеев, восстановив голос. — Кутяков работает на нас, пока не догадался. Когда догадается — будет работать против. Бережанск маленький. Здесь все слухи через две недели возвращаются с обратным знаком.

— Тарас Лукич, по моему расчёту — у