Городской голова. Том 3 - Роман Тард

Овсянников надел шапку, перчатки (уже разморозившиеся, мягкие). Они с помощниками вышли.

Сычёв зашёл ко мне в кабинет с пустым подносом. Сказал одним предложением, без улыбки:

— Николай Петрович сегодня сказал: здесь нечего проверять, здесь нужно смотреть, как получается.

Я записал эту фразу у себя в рабочей тетрадке, в строчку. Не в зелёную, а в рабочую — где у меня лежат реплики, которые могут пригодиться в отчёте или переписке. Эта реплика — будет работать года два вперёд, если осторожно её приводить в разговорах с казанскими.

В пятницу тридцатого января, к трём пополудни, Овсянников пришёл в управу один.

Без помощников. Белозерцев и Кашкин в этот день дописывали предварительный акт у Ивашиных — Овсянников им оставил два экземпляра бланков и ушёл. К нам в управу он зашёл не по работе, а для того, о чём у чиновников особых поручений принято заходить в конце проверки: для неслужебного разговора.

Сычёв подал чай из своего маленького самовара в углу. Фарфоровый прибор с синей каймой — на двоих. Я — напротив Овсянникова, за своим столом. Между нами — стакан чаю у него в серебряном подстаканнике, стакан у меня в простом, моём, с чайной ложкой.

Некоторое время — о дороге. В Казани в этом году, сказал Овсянников, сугробы выше, чем в Бережанске: на Воскресенской улице в одном месте у стены дома насыпало почти до второго этажа, дворники этой недели еле справляются. У нас, в Бережанске, мне кажется, — он чуть помедлил, подбирая сравнение, — ровнее. Снег ложится, как если бы его специально кто-то распределял по городу.

— У нас фонарщики по расписанию, — сказал я. — Прохожие по привычке. Дворники у кого как. Сугробы — где чище метут.

— Это, Павел Андреевич, неожиданное наблюдение.

— Простое.

Он кивнул. Отпил чаю.

Потом — прямо, без подвода:

— Павел Андреевич. Такой порядок в трактирных делах не соответствует обычному представлению, которое у нас в Казани сложилось по двум недавним запросам на ваше имя. Разъясните — как.

Он сидел с ладонью у правого уха — подался чуть вперёд, слушал. Не ловушка. Не провокация. Прямой запрос человека, который хочет понять.

— Николай Петрович. Рассказываю без прикрас. У меня секретарь — Фёдор Игнатьич Сычёв. В управе он сорок первый год, с шестьдесят первого. Я его не учил; я его застал. Когда я пришёл в управу в семьдесят восьмом, у Сычёва уже была своя система. Я её не переделал — я в неё встроился. Дальше мы с ним работали так: каждый акт — две подписи, моя и полицейского пристава или свидетеля-гласного. Каждая ведомость — с датой подачи. За просрочку — внутренний выговор. Каждый трактирщик это знает и подаёт в срок. Каждая годовая подшивка начинается сводной таблицей на одной странице. Сводная — моя ввод, из служебной практики. Сычёвская основа — книга. Моя добавка — сводка. Вместе работает.

— И ваше отношение к Сычёву?

— Как к равному. Не как к подчинённому.

— Это — в уезде — редкость.

— Знаю.

Овсянников кивнул. Один раз, без выражения.

Я продолжал:

— Николай Петрович. Сычёвская аккуратность — она результат не моей требовательности, а его собственного достоинства. Он так работал с шестьдесят первого, просто его работу никто не замечал, потому что до моего прихода сюда никому не было нужно её замечать. Я — первый голова в Бережанске, для кого эта работа стала рабочим инструментом. Если бы не было Сычёва — никакая моя требовательность не построила бы то, что у вас за два дня сошлось.

— Это честно сказано.

— Это точно сказано.

Он чуть улыбнулся — не широко, одним углом рта. Отпил ещё чаю. В кабинете было тихо — Сычёв за стеной в приёмной не ходил, мелкие служители в управе в пятницу после обеда расходятся по своим местам, Прохор в передней дремал на табурете (Прохор в эту неделю не досыпал по ночам: чистил крыльцо за крыльцом).

Внутренне у меня шла вторая линия, параллельная разговору. Я думал о том, что такой порядок в уездных управах в моей памяти появится массово только через десять-двенадцать лет, после земской реформы следующего десятилетия. Сейчас, в восемьдесят втором, в уезде это не норма — это исключение. Овсянников за двадцать два года чиновничьей службы видит такое исключение, возможно, впервые. В его служебном опыте это похоже не на провинциальный хороший порядок, а на Петербург тридцатых годов при Канкрине: лёгкий бюрократический анахронизм, если понимать анахронизм в обратную сторону — не устарелость, а опережение. Сказать ему это я не могу. Но он и сам, кажется, это почувствовал — иначе не пришёл бы один, в пятницу, с прямым вопросом.

— Павел Андреевич.

— Слушаю.

— Мне двадцать второй год чиновничьей службы. Я думал, что меня уже ничем в уездах не удивишь. Вы — удивили. Я это отмечу в отчёте. Не в той части, которая предназначена для обвинения. Обвинения — не подтвердились. Первый пункт полностью закрою я.

— Благодарю, Николай Петрович.

— Не за что. Работа была в порядке, я это констатирую, а не делаю одолжение.

— Именно это я и ценю.

Он допил чай. Встал. Протянул руку — твёрдо, по-мужски, без нажима.

— До свидания, Павел Андреевич.

— До свидания, Николай Петрович.

Он вышел. Сычёв проводил его до передней, потом вернулся, унёс поднос. В кабинете остались мой остывший чай, его пустая чашка в подстаканнике, и — между нами — то спокойствие, которое бывает в кабинете после разговора, в котором оба участника сказали то, что думают, и оба услышали друг друга.

Овсянникова я не покорил. Я его не обаял. Он убедился бумагами. И это было главное, что я в эту пятницу вынес из разговора: если сохранить темп Сычёвской работы — таких Овсянниковых из Казани можно будет принимать в управе и впредь, и ни одного из них не нужно будет «покорять». Их убедят Сычёвские книги. Это и есть — система.

В понедельник первого февраля, с утренней почтой, Сычёв принёс мне копию подписанного протокола.

Две страницы, сухая канцелярская вёрстка. На полях — овальный штамп комиссии. Внизу — три подписи: Овсянникова, Белозерцева, Кашкина. Последние две — ровные и одинаково почтительные. Первая — размашистая, с чётким «Н» и уверенным росчерком.

Я прочёл протокол дважды. По первому пункту:

«Нарушений по пункту первому служебного представления не