Городской голова. Том 3 - Роман Тард

Мальцев. На Литейной, в Департаменте общих дел. В январе он уже сдал донос в Департамент полиции; пакет ушёл к подполковнику Раздольскому в жандармское управление (это я узнаю позже, летом, но сейчас я всего этого не знаю — я знаю только, что через Мальцева двинулась бумага в Петербурге на моё имя).

Три точки. Разные дистанции. Один город.

Это для меня новое.

До сих пор я жил в Бережанске и работал с Бережанском. Петербург был «туда летит пакет» и «оттуда прилетит ответ». Теперь — я жил в Бережанске и работал с городом в тысяче вёрст, где у меня есть дочь, есть замысел на дочь, и есть дело на меня. Это не геополитика. Это — семья и служба в одном месте.

Мне оставалось только сформулировать внутренне то, что было ясно: Анне не мешать, Мохначёву не препятствовать, Мальцева отражать документом. Три разных отношения к трём разным точкам в одном городе.

«Моё дело — не мешать. Но и не закрывать глаза».

Эта фраза пришла сама. Я её в этот момент даже не записал — запомнил, потом запишу, когда буду писать в тетрадь.

Ответ Анне я начал в субботу вечером. Четыре страницы, короче обычного.

'Аннушка, добрый вечер.

Письмо твоё получил сегодня утром. Прочёл два раза — первый раз быстро, про себя, второй раз медленно и вслух (в кабинете, никого не было, только Прохор во дворе чистил сани, его не считаем).

Прежде всего — по делам. Из Казани пришёл второй запрос. Отвечаем в регламенте, пакет ушёл в среду или пойдёт в пятницу с Ерофеем, срок до пятнадцатого февраля. Не беспокойся — Долгушин помогает (по-прежнему, пока он ещё в Казани), Белкин в деле, Морозкин и все остальные с нами. Работа идёт ровно.

Теперь — о твоём письме.

Ты смотришь в Петербург глазом, который мне знаком. Я сам в твои годы так смотрел на чужие города — не на вид, на устройство. Сколько дворников выходит с какой стороны, где у фонарщика запас керосина, во сколько в трактире подаются вторые. Значит, ты на своём месте. Это я тебе говорю без сомнения. Если бы ты ко мне писала о видах Петербурга — я бы волновался (гостья). Ты мне пишешь об истопнике-немце, о форточке на десять минут каждый час, о подруге Ольге, которая понимает статистику отца, — это пишет не гостья, это пишет человек, который осваивает место как своё.

Про лекции Сеченова. Не опаздывай и не пропускай ни одной. Эти лекции не вернутся — ни твои, ни его. Его фразу про рефлекс и про способ думать без слов ты запомнила хорошо. Если хочешь, чтоб я тебе сказал по-отцовски: это та фраза, о которой думают по-разному всю жизнь. Не спеши её закрывать.

Про Ольгу из Харькова — имя пришли, когда сама захочешь. Я её запомню.

Про Анатолия Ивановича — я рад, что в Петербурге у тебя есть тверские знакомые. Он человек серьёзный. Не спеши с выводами, но и не откладывай письма ко мне. Я их читаю.

И ещё одно. Я часто думаю о том, что ты написала мне в январском — самом первом — письме. Ты знаешь, о какой фразе я. Я тебе на неё ещё не до конца ответил. Ответ у меня есть, но он рабочий, а не законченный. Скажу коротко вот что: ты — мой экзамен, по которому я заранее не знаю, что будет спрошено. Но отвечать буду, сколько смогу.

Дорожное: ботинки у тебя, по твоим осенним описаниям, лёгкие. В январе в Петербурге у меня в памяти было сыро и снежно одновременно. Если ты ещё не купила тёплых — скажи, я пошлю денег отдельно, в полтора раза против обычной подштопки. Не экономь.

Обнимаю. Папа.

П. С. Лемешевой поклонись — и Фридриху Карловичу заодно, если его снова позовут. Человек, который умеет сказать «сударыни, вы тут спаритесь» пятерым женщинам в одной гостиной, и чтобы после этого с ним согласились, — такой человек в жизни пригождается'.

В воскресенье я письмо перечитал. Вычеркнул только одну строчку — в конце было ещё «и не забывай писать» — это не нужно, Анна пишет сама, без моей просьбы, напоминать — значит немного ей не доверять. Запечатал в конверт. Отдам Прохору в понедельник, отправит с утренней почтой.

В понедельник двадцать четвёртого января с утра, ещё до того как передал Прохору конверт, я открыл зелёную тетрадь и записал:

21–24 января. Письмо Анны и мой ответ. Петербург теперь не абстракция. Там — Анна. Там — Мохначёв через Кошкина. Там — Мальцев через Департамент. Три точки, разные дистанции, один город. Это для меня новое.

Моё дело — не мешать. Но и не закрывать глаза.

Закрыл тетрадь.

На столе у меня лежал январский календарь восемьдесят второго года — отпечатанный у Пивоварова лист, расчерченный на тридцать одну клетку. Каждый день месяца у меня в этой клетке получал короткую пометку карандашом, чтобы я потом в отчёте за месяц не забыл, что было. Я эту привычку принёс из прежней работы, там у нас такие расчерченные листы лежали на каждом рабочем столе под стеклом и назывались скучным канцелярским словом, которое мне сегодня совсем не нужно вспоминать.

Я прошёлся взглядом по клеткам сверху вниз.

Третье — «Сычёв, декабрь семь из семи».

Шестое — «Богоявление. Копия представления. Долгушин».

Десятое — «Залесский сам. С прошением».

Тринадцатое — «Бестужев».

Пятнадцатое — «Штаб впятером».

Семнадцатое — «Морозкин. Вторая проба».

Восемнадцатое — «Отчёт Долгушина сдан».

Двадцать первое — «Анна. Письмо».

Двадцать четвёртое — сегодня — «Анне ответ. Прохор увезёт».

А дальше, начиная с двадцать пятого — клетки пустые. Семь клеток до конца января. В одной из них что-нибудь появится — на этой неделе, скорее всего. Я пока не знаю в какой и что там будет, но ощущение такое, что новая запись уже в пути. В Бережанск январь приходит волнами: одна неделя работы, потом затишье три-четыре дня, потом новая волна.

Я отдал Прохору конверт.

— В петербургское отделение, барышне Анне Павловне Стрешневой, пансион Лемешевой на Шестой линии Васильевского острова, дом двадцать три. По почте обычной. Марку купишь у почтмейстера, пятнадцать копеек.

— Понял, Павел Андреевич.

Прохор ушёл.

Кабинет остался пустой. На столе — открытый январский календарь с пустыми клетками с двадцать пятого по тридцать первое, зелёная тетрадь с закрытой