Городской голова. Том 3 - Роман Тард

Коротко поклонился — не в пояс, не поспешно, тем уставным коротким наклоном, каким кланяются чиновники среднего класса равному по положению. Я ответил таким же. Овсянников забрал шапку и перчатки, вышел.

Сычёв, после его ухода, посмотрел на меня через пенсне — первый раз за полчаса.

— Николай Петрович — человек без лишнего.

— Это читается.

— Это хорошо. С такими проще.

Вечером того же дня, около восьми, Ольга Кузьминична Ивашина у себя на Сретенской приняла комиссию в полном составе.

Про этот ужин я узнал на следующий день, в управе, от Кашкина — младшего помощника Овсянникова, молодого человека лет двадцати пяти, недавнего выпускника Казанского университета. Он пришёл утром с Николаем Петровичем и во время первого перерыва, когда Овсянников удалился в заднюю комнату с Белозерцевым сверять предварительный перечень, спросил у Сычёва — вполголоса, почти виновато:

— Фёдор Игнатьич. Мадам Ивашина всегда так угощает?

Сычёв поднял глаза от своей тетрадки.

— Что именно случилось?

— Она вчера вечером за ужином выставила две перемены. Сперва — борщ с солониной, потом — запечённую гусиную ножку с брусникой, потом — блины со сметаной, потом — пирог с визигой, потом — кулебяку. Я думал, мы уходим. Оказалось — это была первая смена. После кулебяки подали второе. И потом ещё что-то, я уже, простите, плохо помню. Николай Петрович ел в норме, а мы с Белозерцевым встали из-за стола — не встали, а, я бы сказал, поднялись со скрипом.

Сычёв некоторое время молчал, потом снял пенсне.

— Василий — как вас?

— Кашкин. Михаил Иваныч.

— Михаил Иваныч. Ольга Кузьминична — того поколения хозяек, которое считает, что гость, который не поднимается со скрипом, — не гость, а прохожий. У неё такое внутреннее мерило. С ней нельзя спорить о количестве — можно только о скорости. Ешьте медленно. Медленный гость съедает меньше, чем торопливый, а хозяйке всё равно кажется, что он ест много.

— Благодарю за совет.

— Не за что. Я у Ольги Кузьминичны на именинах бывал трижды. Был молод, съедал всё. Теперь стар, и хожу к ним редко — но когда хожу, ем по часам.

Кашкин улыбнулся почти по-школярски и вернулся к своей стопке книг.

Овсянников к этому моменту уже сидел над ноябрьской книгой прихода-расхода. У него на коленях лежала тетрадь для заметок, в руке — карандаш. Когда он находил место, требующее сверки или вопроса, — ставил указательным пальцем точку на полях книги, а в свою тетрадь писал номер страницы и короткую пометку. Сычёв, сидя рядом, про себя отмечал количество этих точек. К обеду первого дня в декабрьской книге — ноль точек. В ноябрьской — одна (по пересчёту дробных копеек в графе штрафов; Сычёв немедленно подал справку, расчёт подтверждён). В октябрьской — две (обе по датам подписей; Сычёв подал оригинал приходной книги, где даты были сведены). Овсянников отмечал это без комментария.

Ещё я заметил — в самом начале утра, когда Овсянников сел слушать доклад Белозерцева по утренней сводке — странный жест: ладонь к правому уху, чуть подался вперёд. Сначала я не понял, потом понял: тугоух на правое. Белозерцев и Кашкин, видно, знали это давно — оба становились слева от начальника, и говорили в левое ухо, не повышая голоса. Овсянников сам об этом, по всей видимости, никогда не упоминал и не признавался в нём. Я тоже сделал вид, что ничего не заметил, и если обращался к нему с пояснением — тоже становился слева.

Первый день прошёл в монотонности. Кашкин с Белозерцевым листали годовую подшивку трактирных ведомостей, Овсянников сверял выборочно. К пяти вечера работа была остановлена, все трое отправились к Ивашиным. Сычёв, оставшись в управе, вечером принёс мне сводку за день в трёх коротких пунктах: нарушений не найдено, расхождений не найдено, темп работы ровный.

Второй день — такая же монотонность, но к середине я заметил другое. Кашкин — тот самый молодой помощник, который вчера жаловался на Ольгу Кузьминичну, — на второй день стал меньше листать и больше задавать Сычёву вопросы. Не провокационные — разъясняющие. Из тех, что задают не проверяющие, а учащиеся. Сычёв отвечал коротко, без снисходительности.

К обеду второго дня Кашкин закрыл лежавшую перед ним октябрьскую книгу. Посмотрел на лист, который лежал в самом начале годовой подшивки. Это был тот самый сводный лист, над которым Сычёв сидел в понедельник до вечера — одна страница, в графах, весь год по месяцам, все трактиры, все штрафы, все акты ревизии, все подписи. Одна страница.

Кашкин перечитал её. Потом поднял глаза на Сычёва, который в это время мерно помешивал чай в стакане (Сычёв сам себе из маленького самовара, с того угла кабинета, где у него за зимой выработался свой рабочий ритуал).

— Фёдор Игнатьич.

— Да, Михаил Иваныч.

— У вас же это по вашему сводному листу записано в самом начале. Все итоги, все подписи, все даты. Я сейчас за два дня прошёл по книгам и получил то же самое, что написано на этом листе. Может быть, даже хуже — потому что на листе у вас ещё и графы с процентами в сравнении с восьмидесятым годом, а в книгах этих граф нет, их нужно было считать отдельно.

Сычёв отпил чаю. Не поднимая глаз:

— Проверять полезно, Михаил Иваныч. Николай Петрович не привык доверять сводкам. Он — человек классический. Сводка — это предположение, а книга — это свидетельство. Я сам, кстати, так считаю.

— Да, конечно.

— Учиться полезно. Ради учения одного можно два дня листать.

Кашкин посмотрел на Сычёва. Потом улыбнулся — короткой, ясной, почти мальчишеской улыбкой человека, который внезапно перестал быть проверяющим и понял, что ему на самом деле интересно. Сел обратно, открыл октябрьскую книгу снова, начал читать — уже не на сверку, а просто читать, как читают учебник.

К концу второго дня Овсянников вышел из задней комнаты, где он с Белозерцевым дописывал предварительную записку. Сычёв стоял в дверях с чашкой — свежий чай в фарфоровой чашке с синей каймой (Сычёв в этот день подал её впервые за всё время комиссии; был, видимо, повод). Овсянников чашку принял, сказал: «Сударыня моя тоже такую любила», — и вышел в приёмную. Там, уже надевая пальто у порога, он сказал Белозерцеву негромко — но я слышал через приоткрытую дверь своего кабинета:

«Иван