Городской голова. Том 3 - Роман Тард

Это была стрешневская картина — я её Николаю отдал как чистую, без ракитинской прослойки. У Николая на это поручительство он имел право: он мой сын в этом теле, и стрешневская память в этом моменте — моя.

Николай слушал серьёзно. Потом сказал:

— Спасибо, папа. Я давно хотел это спросить.

Я положил ему ладонь на плечо — короткий жест, не мужской, отцовский, не задерживая. Он не отдёрнулся. Принял ровно. Это сейчас редкость — он в шестнадцать лет уже не любит, когда его трогают по плечу как ребёнка. Но сегодня — принял.

Глафира подала ужин на двоих — Аграфена сегодня ночевала у себя, у неё в среду одна неделя в месяц, когда она дома, и в этот вечер она к нам не пришла. Мы ужинали с Николаем вдвоём, и впервые за зиму это был ужин не отца с сыном, а двух взрослых людей, которые делятся между собой работой дня.

В четверг двадцать четвёртого Николай сдал историю на пятёрку (у Веры Алексеевны Никитиной, учителя истории, которая Николая с пятого класса знала и за которой всегда был чуть смягчённый стандарт по любимым ученикам — но Николай и без смягчения знал предмет хорошо, в этом году он у Краснова в библиотеке прочёл к экзамену пять учебников по русской и общей истории).

В субботу — математика. Я в этот день был в управе с обычной субботней утренней приёмной (мещане с мелкими делами по водопою и сметным сборам), потом до пяти разбирал февральскую смету. К шести пошёл домой.

Николай вернулся в восьмом часу. Усталый, но не подавленный. Сел за стол, попросил у Глафиры супа из вчерашних щей, разогретого. Я сидел напротив.

— Математика?

— Хорошо. Четыре с плюсом, Сидорович был доволен. У меня одна задача с двойным интегралом не вышла до конца — я понял, что подставлять надо иначе, но времени не хватило переделать. Сидорович сказал: «За понимание — пять, за исполнение — четыре, итого четыре с плюсом».

— Это твёрдый результат.

— Да. После математики, папа, я задержался в гимназии. У меня было ещё одно… разговорное.

— С кем.

— С Александром Петровичем. Кулебякиным. Он ко мне подошёл при двух других учителях, при Иннокентии Степановиче и при Сидоровиче.

Я отложил ложку. Кулебякин — фигура, с которой у меня за десять месяцев в Бережанске взаимоотношения не сложились. Не враждебные — отсутствующие. Он скользкий, не плохой и не хороший человек, типичный директор уездной гимназии, который держится на своей должности через осторожный балансировка с губернскими властями и местным начальством. В октябрьском инциденте с Николаем он не помог нам, но и не помешал — занял позицию «вы сами разберётесь, я в этом деле непублично». С тех пор в управу ко мне он не заходил.

— Что он сказал.

Николай повторил дословно — он у меня в этом году научился запоминать чужие реплики целыми, не пересказывая.

— Сначала он сказал: «Николай Стрешнев, вы выпускной этого года, вы хорошо работаете, я слышал об ваших успехах». Потом: «Я надеюсь, что вы продолжите образование в одном из казённых учебных заведений столицы или Москвы». Потом, когда я сказал, что ещё не решил куда: «Я бы рекомендовал Институт инженеров путей сообщения — там сейчас расширение, при ваших способностях к точным наукам это лучший выбор». Я ему: «Спасибо за совет, Александр Петрович, но я ещё не определился и буду думать вместе с отцом». Он: «Конечно, конечно. Но имейте в виду, что мои рекомендации могут весить там больше, чем вы думаете. У меня есть знакомства».

Николай помолчал.

— Папа. У меня странное ощущение от этого разговора. Я не понял — он за меня хочет, или он чего-то хочет от тебя через меня.

Я подумал. Это — точное наблюдение шестнадцатилетнего, который только-только начинает различать чужие интересы под чужими словами. Вопрос, который Николай задал, — самый правильный вопрос, который можно задать о таком разговоре.

— Николай. Александр Петрович — человек неплохой, но я тебе сейчас расскажу, как у директоров гимназий устроены такие разговоры. Когда у выпускника хорошие шансы поступить в столичный казённый институт, директор просит, чтобы выпускник остался в его рекомендательной сети. Директорские рекомендации — это его профессиональный капитал. Чем больше его выпускников поступают по его линии, тем выше его репутация в Казанском учебном округе и тем легче ему держаться в собственном кресле. Это не интрига, это обычный карьерный обмен. Если ты поступишь по его рекомендации и хорошо учишься — он будет ставить тебя в годовой отчёт инспектору как пример. Если поступишь без него — этого пункта в его отчёте не будет. Вот и весь интерес.

— А «знакомства» какие у него там, как ты думаешь?

— Скорее всего — никаких особенных. У директора уездной гимназии в столичных институтах знакомых обычно по одному человеку в каждом — кто-то из бывших однокашников по Казанскому университету, кого-нибудь там осели на преподавании. Не больше. «Знакомства могут весить больше, чем вы думаете» — это фраза, которая впечатляет, но за ней стоит обычно одно письмо к одному инспектору, который твоё дело в общем потоке прочтёт в свою очередь, не больше.

— То есть, если я не пойду по его рекомендации, ничего страшного не будет.

— Не будет. У него останется небольшая обида, которую он переживёт. Это не критично. Решай сам — куда поступать.

Николай посмотрел на меня долго. Потом — серьёзно, не по-мальчишески:

— Папа. А если я ещё не знаю, куда я хочу?

— Это и есть нормальное состояние шестнадцатилетнего. Ты в марте ещё не должен знать. Ты в мае, после выпуска, сможешь начать всерьёз думать. Летом — определишься. До августа есть время. Если не определишься к августу — есть и сентябрь, и октябрь. Многие в этом возрасте поступают год спустя, после года работы.

— Год работы у Хомутова на заводе?

— Хомутов тебе с мая по июнь даст один месяц. Это не работа — это учёба. Если ты к концу июня поймёшь, что тебе на заводе хорошо, — Хомутов тебе с осени даст работу настоящую, на полгода или год. Если поймёшь, что не твоё, — тогда будем смотреть другие варианты.

— А институт всё-таки осенью?

— Если будешь готов — да. Если не будешь — на год отложим. Это не позор, это нормальный этап.

Николай молчал. Доедал суп.

В этом разговоре я