Городской голова. Том 3 - Роман Тард

внутренне отметил две вещи. Первая — Кулебякин стал для меня пятым каналом в Петербург. Анна на Васильевском, Мохначёв через Кошкина, Мальцев через Департамент полиции — три канала из январских моих размышлений. С Овсянникова и Бестужева — четвёртый, казанский, не петербургский, но связанный с петербургской бумагой. Кулебякин — пятый, через гимназическую рекомендательную линию, через моего сына. Это не угроза. Это нормальная карьерная сетка, через которую в России работают институты. Знать. Не пресекать. С Николаем — пусть решает сам.

Вторая — Николай задал не вопрос «куда мне поступить», а вопрос «можно ли мне не идти, куда меня направляют». Это разные вопросы. Первый задают мальчики. Второй задают взрослые. Николай в этом году взрослел быстрее, чем я думал. И, пожалуй, быстрее, чем он сам думал.

Я ничего ему вслух не сказал из этих двух размышлений. Но я их у себя зафиксировал — в голове, не в тетради; в тетрадь — позже.

В понедельник двадцать восьмого февраля — последний экзамен. Закон Божий. Принимал в этот год, впервые, отец Серафим — потому что Порываев, школьный учитель закона Божьего тридцати лет, в декабре умер от воспаления лёгких после трёх дней болезни.

Серафим как экзаменатор был для Николая особым случаем. Он Николая знал не как ученика, а лично — через воскресную школу, через ноябрьский разговор в ризнице, через все эти косвенные точки, которые в Бережанске у малых лиц связываются за полгода в плотную сеть.

Николай сдал на четыре с плюсом — это для закона Божия у Серафима высшая фактически оценка, потому что Серафим пятёрки ставит крайне редко, только за исключительное знание, и за всю свою новую преподавательскую практику с декабря не поставил ни одной.

Дома в понедельник вечером — Аграфена снова с нами (она из своего дома вернулась в воскресенье, чтобы быть в семье на первый понедельник Великого поста). Глафира подала постный ужин: уха из судака, отварной картофель с растительным маслом, чёрный хлеб с солью, квашеная капуста. После — взвар (горячий компот из сухофруктов с гвоздикой и корицей, пост-русская норма для первой постовой недели). Без Анны — но в её отсутствии в этот вечер не было обычной январской зияющей пустоты, как в первые недели после её отъезда; было ровное «она в Петербурге, у неё там всё в порядке, мы здесь пишем ей письма».

Николай рассказал про экзамен. Серафим, по его словам, в конце спросил его не учебный, а личный вопрос — глядя в глаза, неторопливо: «Николай, что в этом году тебя изменило?» Николай ответил: «Я не знаю, отец Серафим. Что-то было в октябре, когда меня поймали с листовкой. С того момента я начал по-другому смотреть. Не на политическое — на работу. На то, что у меня в руках». Серафим выслушал, кивнул один раз, потом сказал коротко: «Видно, что ты в прошлом году что-то заново передумал. Это хорошо. Иди».

Аграфена, услышав это, помолчала, потом обернулась к внуку.

— Колюшка. Ты на этой неделе у меня был как другой человек. Не как мой внук. Как мой младший брат, когда он сдавал экзамены в землемерное училище в Казани в шестидесятом году. Мне в этом году вспомнилось.

Николай, чуть удивившись:

— Бабушка, у тебя был младший брат?

— Был. Ты его не знал — он в семьдесят шестом помер от тифа. Землемером в Симбирской губернии работал тридцать лет. У него двое детей было — твои троюродные. Я тебе про него никогда не рассказывала, потому что он у меня в голове долгие годы не возвращался. А в этом году — вернулся. Я в декабре подумала про него впервые с восьмидесятого, и с тех пор вспоминаю каждую неделю. Не помню, что он мне писал, помню только лицо его в свадебной фотографии семьдесят первого года. Светлое лицо.

Николай слушал. Потом — с любопытством, не по-мальчишески:

— Бабушка, а почему ты впервые за столько лет про него вспомнила сейчас?

Аграфена долго не отвечала. Допила взвар. Подняла глаза — сначала на Николая, потом на меня.

— Колюшка. Не знаю наверное. Может быть, потому, что у нас в доме в этом году стало спокойно, и в спокойном доме у меня в голове освободилось место, где люди возвращаются. Бабушек так устроены — мы в трудные годы помним только трудное, а в спокойные — старое и хорошее. У меня сейчас спокойный год.

Это, насколько я помнил Аграфену с первых месяцев восемьдесят первого, было прямое признание. В голос. За столом, при сыне и внуке. В сорок пятый раз за свою жизнь сказать вслух «у меня сейчас спокойный год» — для Аграфены это было событие, которое я записать мог только в зелёную тетрадь, и больше нигде.

После ужина Аграфена пошла к себе. Николай — в свою комнату, к учебникам общегородской истории за следующий период (после короткой паузы в первой половине марта у него начнутся новые занятия, выпускной семестр идёт до мая). Глафира убрала со стола, выключила лампу в кухне.

Я остался в столовой один. На пять минут. Допил оставшийся в моей чашке холодный взвар. Думал.

Все четыре экзамена Николая сданы. Латинский — четыре с возможной пятёркой. История — пять. Математика — четыре с плюсом. Закон Божий — четыре с плюсом, что в системе Серафима — высшая оценка. Это для седьмого класса Бережанской гимназии — твёрдый средний результат, с прицелом на хороший аттестат к маю.

Но это — внешнее. Внутреннее — то, что Николай у меня в этом году взрослеет не по программе, а по сути. Это видят разные люди по-своему: Аграфена за столом сегодня сказала «брат», вспомнив младшего, который у неё в голове освободился. Серафим на экзамене сформулировал «что-то заново передумал». Залесский во вторник полчаса методики. Климов — в октябре, не выдав. Я — фиксирую теперь.

Он у меня в этом году становится взрослым. Это идёт изнутри, не от моих стараний. Я в этом процессе — не учитель и не наставник; я свидетель, который вовремя отступает в сторону и даёт сыну место.

Я допил взвар. Встал. Пошёл к себе в кабинет.

В кабинете я открыл зелёную тетрадь и записал, не торопясь:

18–28 февраля. Николай. Латинский — четыре, история — пять, математика — четыре с плюсом, закон Божий — четыре с плюсом. Все четыре сданы. Это твёрдый результат для седьмого класса, без подозрений на снисхождение. Но главное — Николай в этом году другой.