Холодная война - Петр Алмазный

— Розенхаймер-штрассе, четырнадцать, — сказал он водителю.

Тот открыл багажник, с неодобрением поглядывая на ящик. Машина тронулась. Штольц сидел на заднем сиденье, глядя в окно и прислушиваясь к гулу мотора. Где-то сзади, на почтительном расстоянии, за ними следовала машина Вебера.

Дом на Розенхаймер-штрассе оказался старым, с облупившимся фасадом и высокой парадной дверью. Обер-лейтенант втащил ящик на третий этаж, поставил его у двери с облупившейся номерной табличкой и позвонил.

Дверь открыла пожилая женщина в темном платье. Посмотрела на незнакомца с подозрением. Оперативник же скорее удивился, он был уверен, что его встретит мужчина. Может ошибся номером? Да нет, на табличке явственно просматривалась восьмерка.

— Вы к кому? — неприязненно осведомилась старуха.

— Я могу видеть господина Майера? — спросил, наконец, Штольц.

— Господин Майер скончался, — ответила женщина. — Панихида в среду.

— Тогда я оставлю это здесь, — сказал обер-лейтенант, переставляя ящик через порог. — Передайте его семье.

Женщина кивнула и захлопнула дверь. Штольц развернулся и спустился вниз. На улице он закурил, прошел до угла и только там позволил себе выдохнуть. Первое задание Крюгера было выполнено. Ящик передан. Осталось лишь получить деньги и следующее задание.

Обер-лейтенант понимал, что за ним следят — теперь уже не пацан, а профессионалы, но это его нисколько не беспокоило. Можно было не сомневаться в прикрытии Вебера и его сотрудников. Через час, в маленьком баре к нему подсел напарник.

— Ящик я отвез, — сказал ему Штольц.

— Мы видели, — ответил тот. — Его уже вывезли из восьмой квартиры. Мои ребята ведут. Теперь остается ждать.

— Ждать чего?

— Когда они выйдут на связь с тобой. Ведь Крюгер обещал тебе деньги. Он, наверняка, даст о себе знать.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии. 13 февраля 1942 года.

— Товарищ маршал, пленные доставлены, — доложил Грибник, войдя в мой кабинет.

— Все трое?

— Все. Польские товарищи передали их в нашу комендатуру вчера вечером. Самолет приземлился в Темпельхофе в семь утра. Сейчас они в подвале штаба под усиленной охраной.

— Англичанин в порядке?

— Сначала хорохорился, теперь замкнулся в себе.

— То есть, ничего не говорит?

— Молчит, но это ненадолго. Мы дали ему время на размышления. Он в отдельной камере. Двое других — украинцы — уже начали говорить. Утверждают, что оба прошли подготовку в «Цеппелине», получили приказ от «Доктора». Они подтверждают, что Уайт должен был находится на месте нападения и все фиксировать.

— Хорошо, — сказал я. — Пусть посидят до завтра. Утром я хочу видеть их на пресс-конференции.

— С ними работают переводчики и следователи, — сказал Грибник. — К завтрашнему дню у нас будут их письменные показания.

— Язык, на котором они будут говорить, не важен, — сказал я. — Важно, чтобы западные корреспонденты зафиксировали их слова. Пусть переводят синхронно. Я хочу, чтобы мир увидел британского журналиста в советской форме и понял, кто на самом деле готовил эту провокацию.

— Что с двумя другими?

— Допросить подробно, но без пристрастия. Нам нужна информация о «Докторе». Если он уже ушел, значит, может попытаться снова проникнуть на нашу территорию.

— Есть, товарищ маршал.

Грибник вышел. Я подошел к окну, глядя на заснеженный Берлин. Уайт был не просто пленный. Это был ключ к разоблачению британской провокации. Завтра мир увидит его лицо, и британская пропаганда потеряет свой главный козырь.

Берлин. Подвал ООО при штабе ОКС. 13 февраля 1942 года.

В подвале штаба, в сухой и ярко освещенной камере, сидел Томас Уайт. Дверь камеры открылась. Вошли двое. Следователь в форме капитана госбезопасности и переводчик в штатском. Следователь сел напротив, положил на стол папку с документами.

— Гражданин Уайт, — сказал капитан. — Вы были задержаны на польской территории в составе вооруженной группы, переодетой в форму Красной Армии. При вас найдено удостоверение корреспондента газеты «Таймс». Ваши соучастники дали показания, что вы знали о целях операции и должны были засвидетельствовать нападение.

Переводчик перевел. Уайт молчал. Следователь открыл папку, вынул фотографию, на которой был изображен журналист в шинели, шапке ушанке, позирующий с автоматом ППШ. Положил на стол.

— Это вы. На польской территории. В обмундировании сержанта вооруженных сил СССР, с оружием в руках, в составе диверсионной группы.

Репортер вздрогнул, но опять промолчал.

— Вы будете отвечать на вопросы или мне придется продолжить без вас? — спросил следователь.

Уайт поднял голову, но не издал ни звука.

— Кто вас завербовал? — спросил капитан госбезопасности.

Британец остался нем, как рыба.

— Кто дал вам задание?

Тишина.

— Кто должен был встретить вас после операции?

Уайт закрыл глаза. Потом сказал тихо, почти беззвучно:

— Я не знаю имен. Я работал с человеком по кличке «Доктор».

— Где вы с ним встречались?

— В Цюрихе. В кафе. Он дал мне инструкции и деньги.

Следователь записал.

— Как вы связаны с британской разведкой?

— Никак не связан. Я просто журналист. Мне заплатили за материал.

— Вам заплатили за фальшивый материал, — сказал следователь. — За провокацию. Вы это знали?

Британец покачал головой. Следователь закрыл папку, сказал:

— Вы дадите показания на пресс-конференции. Завтра, после полудня.

— Что будет со мной после нее?

— Это зависит от того, насколько искренними будут ваши показания.

Следователь поднялся и вышел. Переводчик — следом. Уайт остался один. Он сидел неподвижно, глядя на пустой стул напротив. Он понимал, что его жизнь теперь зависит только от него самого, но не знал, как ему выйти из этой ситуации с наименьшими потерями.

Берлин. Здание бывшего Министерства пропаганды. 14 февраля 1942 года.

В зал бывшего Министерства пропаганды на Вильгельмштрассе я вошел ровно в полдень. Следом за мною шел начальник особого оперативного отдела, переводчик и несколько офицеров штаба. В зале было душно. В него набилось больше ста человек.

Воздух уже пропитался табачным дымом и запахом одеколона. Корреспонденты сидели на деревянных стульях, расставленных рядами, многие стояли в проходах, прислонившись к стенам. Фотографы и кинохроникеры топтались у трибуны, готовые начать в любой момент.

В первом ряду, как мне доложил Грибник, сидел Уолтер Даррант из «Нью-Йорк Таймс» — высокий, сухой, с блокнотом в руке. Рядом с ним расположился Джон Смит из «Дейли Геральд», низкий, плотный, краснолицый, дымящий трубкой.

Дальше разместились представители шведской газеты «Свенска Дагбладет», швейцарской «Нойе