Сердце зимы - Снежана Чехович

же, ей пришлось не только собираться самой, но и собирать отца, который и не думал помогать. Всё утро он уныло просидел на крыльце с чашкой кофе в руках, глядя на окутанную утренним туманом улицу. Встрепенулся он лишь когда мама с плохо сдерживаемой злостью велела ему оторвать задницу от ступеней и хотя бы отнести чемоданы в машину.

— Ничего не забыла? — спросила она, пристёгиваясь.

— Я всё равно вернусь сюда завтра, — ответила я, шурша пакетиком с леденцами. — Рыбки сами себя не покормят.

— Ах, да. Рыбки. — Мама поморщилась. — Зачем заводить рыб, когда постоянно разъезжаешь по командировкам? Кто вообще за ними обычно смотрит?

— Соседка через дорогу, — подал отец голос с заднего сидения.

— Ну так пусть соседка бы и дальше смотрела.

— Мне несложно, мам.

Она покачала головой, отчего кончик её высокого хвоста заметался между лопатками, и машина тронулась.

Обуреваемая смешанными чувствами, я смотрела, как жемчужный дом Винус, удаляясь, растворяется в густом осеннем тумане. Я всё ещё не понимала, хочу ли жить в этом городе. Не понимала, хочу ли жить в том большом доме, который стал заменой просторной и, честно говоря, совершенно неуютной нью-йоркской квартире. Мама любила свободное пространство и минимализм, отчего мне порой казалось, что мы живём не в квартире, а в зале ожидания какой-нибудь частной клиники. Удивительно, что наш новый дом она сделала под себя лишь частично: кухня и мамин кабинет оказались очень стерильными, сплошной белый цвет и геометрия, однако ни гостиную, ни мою спальню этот обсессивно-компульсивный интерьер не затронул.

Когда мы приехали, отец под маминым руководством потащил чемоданы наверх, а я поплелась на кухню с цветком в руках. Прикасаться к начищенной лаковой белизне мебели было страшно, и я открывала дверцы шкафов очень аккуратно, двумя пальцами, чтобы не наставить разводов.

Вазы среди посуды не оказалось, но я нашла на полке в гостиной декоративный кувшинчик с высоким горлом и завладела им. Набрав в кувшинчик воды и вставив розу (стебель был жёстким и толстым, с крупными колючками, и узкое стеклянное горлышко плотно охватило его в кольцо), я поднялась к себе в спальню.

Единственное, что я просила перед отъездом из Нью-Йорка — двуспальную кровать, и мама, как ни странно, эту мою просьбу запомнила. Вот только, обставляя комнату, не учла, что трюмо с зеркалом и мягким пуфиком мне ни к чему — я не крашусь, не делаю укладок и не наряжаюсь. Всё в комнате было каким-то… девчачьим, но на грани. Покрывало и постельное бельё нежного, но бежевого, а не розового цвета, трюмо резное, но с растительным узором, а не с бантиками и бабочками. Бантики и бабочек я бы не пережила. В нише окна было мягкое сиденье, устланное кофейного цвета пледом и забросанное тёмно-коричневыми подушками. На стенах — над кроватью и у окна, — висели бра.

Меня вдруг затопило чувство признательности: за то, что мама позаботилась об обустройстве ниши, и за то, что повесила бра, и за то, что предусмотрела маленькую навесную полку, куда заботливо, в алфавитном порядке, составила мои старые потрёпанные книжки. Пусть она ненавидела свою работу дизайнера, однако через цвет, свет, интерьер, как умела, передавала свою любовь, которой мне иногда так не хватало.

— Ну, как ты тут устроилась? — спросила она, заглядывая в комнату.

— Прекрасно, — ответила я, хотя, как дурочка, стояла посреди комнаты со стеклянным кувшинчиком в руках. — Спасибо, мам.

Она отмахнулась.

— Ерунда.

Но мы обе знали: ничего ерундового здесь не было.

11. Весь день я корпела над уроками, а к вечеру пришёл Ронни. Мы закрылись у меня в комнате и, завалившись с ноутбуком на мою новую широченную кровать, стали выбирать фильм. Ронни хотел включить «Интервью с вампиром», но я наотрез отказалась смотреть что-либо с пометкой «ужасы».

— Никакой крови.

— С каких пор ты стала такой чувствительной? — спросил Ронни.

— С тех пор, как у меня поехала крыша.

— То есть, ты всегда была чувствительной, просто тщательно это скрывала? — пошутил он, за что получил тычок в рёбра.

В итоге мы остановились на «Бесконечной истории», и мне было безумно жалко лошадь, но не думаю, что найдётся хоть один настолько чёрствый человек, который бы её не пожалел.

— Туповатый мальчик, — заметила я, лёжа плечом к плечу с Ронни и вилку за вилкой отправляя в рот принесённый мамой поке. — Этот Бастиан. Как можно было сразу не понять, что он влияет на книгу?

— Можно подумать, ты бы на его месте много чего поняла, — ответил Ронни, жуя салат. Мамины салаты, как и мамины поке или боулы, были настоящими шедеврами, несмотря на простоту ингредиентов и отвратительную полезность для организма. Заправки она делала божественные. — Кстати, в книге всё совсем не так. Ну, в смысле, так, но не до конца. Фильм обрывает историю где-то на середине, а потом Бастиан загадывает всё больше желаний и теряет память.

— Злая какая-то сказка, — ответила я.

Он пожал плечами.

— Сказки вообще злые. Настоящие, а не диснеевские мультики.

— Кстати, о злых сказках, — вспомнила я. — Ты идёшь на вечеринку у Мэйси? — Ронни издал неоднозначный звук, который можно было интерпретировать и как отрицание, и как простой смешок. — Я хочу пойти.

— Намекаешь на то, что я должен пойти с тобой?

— Да вообще-то, прямым текстом говорю. Если ты не будешь гундеть под ухом о том, что все танцуют под какую-то кошмарную музыку, я сойду с ума со скуки.

Мы провалялись на кровати до позднего вечера, после «Бесконечной истории» залипнув в разные ролики на YouTube, преимущественно о кино и музыке. Маме Ронни, кажется, понравился — по крайней мере, она улыбнулась ему на прощание, а свои улыбки, словно некую драгоценность, она берегла и кому попало не раздавала. Отец же так и не вышел из комнаты.

После ухода Ронни я легла в постель и включила бра, чтобы немного почитать перед сном. Играла унылая музыка — Joe Division, которых мне скинул Ронни. Мне не хотелось тишины.

Кровать вдруг прогнулась под чужим весом, одеяло в новом пододеяльнике зашуршало, и меня обдало волной сладкого аромата розового масла.

Я повернулась. Рядом, положив голову на согнутую в локте руку, лежала Терпсихора. Холодные серые глаза казались кусочками бесцветного стекла, а косметика, размазанная по векам и вокруг них, придавала Терпсихоре зловещий