Маньчжурский гамбит. Том 6 - Павел Барчук

Селиванов нанял в Затоне подводу с возчиком, у тех же молочников, у которых брали навоз. Взял дешевле обычного, потому что успел за два дня подружиться со счастливыми обладателями навоза и теперь бессовестно пользовался новообретёнными связями.

На подводу поставили восемь ящиков, которых ни в одной накладной не значилось. Те самые девятнадцать вёдер, что провели сутки в дубовых бочках, разлитые в штофы. Сам я тоже поехал к Ковальскому. В пролётке, следом.

Решение лично сопроводить груз объяснялось очень просто. Требовалось принести извинения поляку и вручить подарок в виде дармового алкоголя.

Бессонов и Селиванов стояли у ворот, провожали меня и девятнадцать вёдер. Физиономии у обоих были максимально трагичные. Профессор прощался с первой партией, которая ему «как дитя родное». Это, если что, цитата. Пётр Иванович просто молча страдал, глядя вслед товару, который уходил какому-то там Ковальскому бесплатно. Для управляющего это было мучительно и невыносимо.

Дорога до Китайской заняла минут сорок. Всё это время я думал.

С первых дней в Харбине жизнь моя была достаточно насыщенной и активной, а порой даже излишне опасной. Но вот в чём дело. Эта активность ни черта не идёт на убыль. Как и опасность. Наоборот, растёт в геометрической прогрессии.

Изначально я планировал отчалить в Шанхай где-то через годик, однако теперь в моей душе росла и крепла уверенность — валить надо раньше.

По сути, на данный момент у меня есть практически всё, чтобы покинуть Маньчжурию. Бумаги и печати отца Манью, золотые слитки, верные люди и огромное желание жить спокойно. Дело за малым — довести производство до того состояния, когда его можно будет продать за приличную сумму, и решить, кто из общины поедет со мной.

Если с первым вопросом было относительно понятно. При нынешних объёмах цех выйдет на приличные деньги месяца через три. Плюс ещё месяц, чтобы производство давало стабильную прибыль, потому что покупатель платит не за колонну и не за медные трубы, а за налаженный поток. Итого апрель. В лучшем случае март.

Со вторым, по поводу людей, было сомнительно. Я не могу взять и методом тыка указать тех, кто меня устраивает. Потому что от силы тогда наберётся не больше тридцати человек. В принципе, очень даже неплохо. Зачем мне опять тащить на себе всю общину.

Но… я ведь знаю, какая задница скоро начнётся в Маньчжурии. Получается, если тупо предложу им остаться, дам бабла на первое время, помогу обустроиться — заведомо обреку людей на сомнительное будущее. Но и правду сказать не могу. Типа, был мне вещий сон, через десять лет, господа, Харбин превратится в ужасное место.

То есть, по сути, работать надо с обоими вопросами. Потому как срок в четыре месяца меня уже не устраивает. В этом городе князя Арсеньева слишком многие хотят отправить к батюшке.

А люди… ну не знаю. Думаю, может, провести голосование. Референдум, мать его так. В принципе, можно сказать, что кое-какие слухи уже ползут по Маньчжурии и дальше будет хуже. Кто захочет ехать со мной, пусть готовятся, кто изъявит желание остаться — помогу в меру своих возможностей.

Вроде и не совру ни единым словом. Просто моя правда случится лет через десять, а им покажется, будто речь про весну.

Вот в этих думах я и прибыл к заведению Ковальского.

Поляк вышел встречать подводы лично. Увидел меня, потом лишние сани, вопросительно поднял брови. Но спрашивать при подчинённых ничего не стал.

Я выбрался из пролётки, пожал ему руку.

— Юзеф Богданович. Есть разговор.

— Есть так есть, — согласился Ковальский. — Прошу.

Внутри «Виктории» в этот час было пусто. Обеденная публика разошлась, вечерняя ещё не собралась. Половой протирал стойку, у дальнего окна задумчиво сидел одинокий посетитель над остывшим кофе. Хозяин провёл меня через зал в тот самый кабинет за баром, где мы с Соломоном сидели в прошлый раз.

Ничего не изменилось. Дубовый стол, три стула, графин с водой.

Ковальский дождался, пока я устроюсь, вышел на минуту, вернулся с мешочком и сложенным вдвое листом. Положил передо мной.

Сначала дела. Разговоры потом. Правильный подход, между прочим.

— Сто десять серебром. И вексель, четыре дня, как условились, — он указал рукой на мешочек и бумагу.

Я не стал пересчитывать, убрал всё во внутренний карман шубы.

— Записку вашу получил, — поляк наконец сел напротив. — Про крестины.

— Задержали на день. Каюсь.

— День — не срок, князь. — Он смотрел спокойно, внимательно. — Меня другое занимает. Записку привезли вчера утром, а комиссия к вам приехала в полдень. Стало быть, вы о ней знали и всё равно написали про крестины.

Ну надо же. Наш поляк, оказывается, в курсе всего, что творилось вчера на моей лесопилке. Причём по часам. Чёртов городишко. Вот уж правда большая деревня.

Вслух я этого не сказал, только вежливо согласился:

— Знал, конечно.

— И отчего не написали как есть?

— Оттого, что «в доме крестины» звучит прилично, а «ко мне едет комиссия гарнизона» звучит как объявление о собственных похоронах. Кто же такое пишет партнёру перед первой поставкой?

— Разумно, — признал Ковальский. — И, пожалуй, неправильно. Напиши вы мне про комиссию, это выглядело бы в некотором роде попыткой вызвать сочувствие. Вы же предпочли держать удар самостоятельно и не вмешивать в ситуацию партнёра. Достойно, ваше сиятельство.

Я не успел ничего ответить, в дверь постучали. Заглянул приказчик, тихо сказал несколько слов по-польски. Ковальский сделал неопределённый жест рукой, словно предлагал приказчику подождать, а потом обратился ко мне:

— Павел Александрович, я сразу обратил внимание, что с вами прибыла одна лишняя подвода. И вот теперь мои люди интересуются, что им делать с ящиками, которые не значатся в накладной.

— Выгружать, — я улыбнулся самой обаятельной улыбкой, на которую только способен. — Это вам. За беспокойство. В качестве подарка.

Ковальский на секунду замолчал. Потом медленно, с достоинством склонил голову.

— Благодарю, князь. Приму.

И всё. Ни восторга, ни расшаркиваний. Так принимают подарок люди, которым в жизни дарили достаточно, чтобы они разучились удивляться.

— Только один нюанс, Юзеф Богданович. Продукт в этих ящиках отличается от того, что вы приобрели. Он… — я поискал слово поприличнее, — он особенный.

Поляк замер.

Потом повернулся к двери, коротко бросил приказчику несколько слов по-польски. Тот кивнул и пропал.

— Выгружают, — пояснил Ковальский, усаживаясь обратно. — Один принесут сюда. Открытым. Хочу попробовать, князь, ваш особенный подарок.

Не прошло и пяти