Абиссинец 1890. Том 6 - Сергей Насоновский

За околицей с северной стороны идет старая скотопрогонная дорога. Потом по замерзшему ручью двигайте и обратно на тракт вернетесь. Летом пять верст, сейчас побольше, снега много. До ручья вас проведут.

Урядник развернул подорожную на крышке походного ящика и сделал отметку, что проезд через Григорьевку закрыт из-за карантина, а мы направлены объездом. Поставил число, подпись и печать.

Караульный надел лыжи, встал впереди кошевы и повел нас вдоль крайней изгороди, не пересекая карантинной черты.

Объезд отнял почти три часа. В нескольких местах снег доходил лошадям до брюха, нам с Семеном приходилось слезать, прокладывать колею, а кое-где и толкать кошеву. У замерзшего ручья караульный остановился, показал, где снова начинается наезженный зимник, и пошел обратно.

Я прикинул потерянное время. До тридцать первого января надо было успеть домой, а быстрым наше движение не назовешь. Если и дальше так пойдет, шансы поспеть вовремя уменьшаются.

— Если так и дальше, то весной им пахать нечем будет, — сказал Оська.

— Кому? — приподнял бровь Кирька.

— Тем, у кого скотина пала. Шибко тяжко им будет, — вздохнул он.

На следующей станции, уже за Григорьевским объездом, уставших кобыл сменили. До Никольского добрались глубокой ночью и почти не задерживались. У конюшни спали по очереди прямо в кошеве, а на рассвете продолжили путь.

Тракт стал оживленнее. Навстречу шли почтовые тройки, купеческие сани и одиночные всадники. На станциях теперь больше говорили о ценах на товары в порту и о приезде военного губернатора во Владивосток: сказывали, что он осматривает крепостные работы и местный гарнизон.

На последнем подъеме Рогов остановил лошадей и указал между сопками.

— Вон туда глядите.

Открылся вид на бухту. Мачты стояли над берегом, как зимний лес. Под ними темнели вмерзшие в лед борта судов, дальше виднелись трубы, портовые мастерские и склады. Почти весь Золотой Рог лежал под белым ледяным полем. Лишь ближе к выходу из бухты лед темнел трещинами и разводьями. Над городом висел дым.

Кирька приподнялся в кошеве, вцепившись в борт, а Оська, щурясь, спросил:

— Это море?

— Бухта Золотой Рог. Море дальше, за Босфором.

Кирька сел только, когда кошева пошла под уклон.

— Стало быть, дошли.

— До Владивостока добрались, братцы, — сказал я.

В город въехали к вечеру. После тихих зимних станций Владивосток оглушал. Полозья скрипели по утоптанному снегу, лаяли собаки, звенели колокольчики, ругались извозчики. Над лавками висели вывески. Возле складов сновали матросы и китайские рабочие, таскали ящики и тюки. Между зданиями тянуло угольным дымом и рыбой.

Рогов повез нас не на постой, а к портовым мастерским.

— Сначала устроим мальчишек, — сказал он. — Потом сдадим бумаги и поедем к Аркадию Игнатьевичу.

Мастерская Егора Фомича Рябинина стояла во дворе за канатным складом. Под навесом лежали весла, блоки, бухты троса и засыпанная снегом шлюпка.

Егор Фомич оказался широкоплечим седым мастером. На левой руке у него не хватало двух пальцев. С Матвеем Савельевичем он поздоровался как со старым знакомым, нас с Семеном оглядел, а на мальчишках задержал взгляд.

— Эти хлопцы откуда будут?

— Из Турьего Рога, — ответил я. — До Владивостока добирались с нами. Хотим пристроить их к вам на время, чтобы при деле были.

— Умеют чего?

— Этот говорит складно, — сказал Рыжий, кивнув на Кирьку, — а работать оба могут.

— Несправедливое распределение заслуг, — возмутился Кирька.

Оська подошел к бухте троса.

— Я узлы вязать умею.

Он взял свободный конец и затянул петлю. Егор Фомич проверил и одобрительно хмыкнул.

— Неплохо. А ты?

Кирька долго перекладывал веревку из руки в руку и соорудил нечто, похожее на калач.

— Это узел особый.

— Вижу. Сам потом распутывать будешь, — хохотнул Фомич.

Я отвел мастера на несколько шагов и коротко рассказал их историю. Оба сироты, Кирька попался на краже, но кошелек хозяйке вернули. Оставлять мальчишек там было нельзя, вот и забрали.

— Можно оставить их у вас до нашего возвращения? — спросил я. — За еду и ночлег будут работать. Если уйдут или что-нибудь натворят, сообщите Матвею Савельевичу.

Егор Фомич посмотрел сначала на Оську, потом на Кирьку.

— У меня тут мастерская, а не приют. Но место у печи найдется. Работать станут, буду кормить. А если удумают чужое взять, вмиг за ворота выставлю.

Кирька услышал последнее и насторожился.

— Нас, стало быть, продают?

— Мы не на базаре, да и крепость уже три десятка лет как отменили, — сказал мастер. — Да и кто за тебя деньги даст?

— Вот видишь, Андрюха, даже наварить не вышло, — хмыкнул Рыжий.

Я подошёл к мальчишкам.

— Останетесь здесь, пока мы заняты по службе. Помогайте Егору Фомичу, делайте, что попросит. Когда вернемся, решим, как дальше быть.

— А если не вернетесь? — спросил Оська.

— Слово даю, вернемся.

Я протянул руку. Он долго смотрел мне в лицо, потом протянул свою.

Кирька обвел глазами шлюпку, снасти и висящие под крышей блоки.

— А к воде отсюда ходят?

— После работы и с моего разрешения, и только в марте теперь, — ответил Егор Фомич. — А сейчас оба за дровами дуйте. Печь стынет.

С бумагами управились быстро. Донесение Эпова о лисах и возможной водобоязни принял дежурный, записал все по правилам пакет и выдал мне отметку с числом и временем.

Только после этого Рогов повез нас к дяде. Аркадий Игнатьевич ждал в небольшой квартире на Светланской. С улицы дом ничем не отличался от соседних: лавка внизу, жилье наверху и черный ход во двор.

Дядя встретил нас в рубахе и жилете. На столе стоял самовар, рядом лежали карта и несколько стопок бумаг.

— Явились, — сказал он вместо приветствия. — Где так задержались?

Рогов запер дверь, а я разложил на столе копию акта о сданных у Платоно-Александровской лошадях, номерную записку из Турьего Рога и подорожную с карантинной отметкой из Григорьевки.

Начал рассказывать с двух зайцев у Гнилого лога в Лончаково. Потом про лису на тракте, укус мерина и еще одну лисицу возле Козловской поведал.

Аркадий Игнатьевич кивнул.

— Дальше.

Я перешел к лошадям из Турьего Рога и падежу в Григорьевке. Семен добавлял то, что я пропускал. Рогов рассказал о Григорьевском заслоне и обо всем, что видел после нашей встречи у Платоно-Александровской.

Когда закончили, дядя отодвинул чашку и развернул карту.

На ней уже стояли крестики: возле Посьета, несколько вдоль Суйфуна,