Лишь одна Звезда - Роман Евгеньевич Суржиков

наместник богов в подлунном мире! Это ясно, как день! И я вызвал тебя, чтобы ты послужил посредником. Ты, верный пес владыки, принесешь ему известие о моей преданности. Падешь пред ним на колени и скажешь: «Граф Бенедикт Флеминг — отныне ваш верный слуга, Праотец Адриан!»

— Вы пошлете меня к императору?

— Естественно!

— Но мне нужно повидать лорда Десмонда.

— Ты повидаешь его в день, когда его голова распрощается с плечами. Повезешь ее в мешке, как мою жертву богоподобному владыке!

Чувство нереальности происходящего стало столь горячим, что Марк растерял все слова. Он бессильно хватал воздух и хлопал веками. Граф продолжал свою пылкую речь, упершись в столешницу кулаками.

— Кайр Джемис и команда «Тюленя» заражены преступной верностью еретику-Ориджину. Поэтому я послал туда людей с приказом: уничтожить всех, кто будет упорен в заблуждениях. Если это не удастся, мы просто подожжем судно баллистами. Тебя же я забрал на флагман, ибо ты ценен для меня. Ты послужишь связью, почтовым голубем между мною и владыкой. Убедишь его в моей истовой вере! Скажешь, что я сомневался в правоте Эрвина от самого начала, потому именно мне Праматерь Глория явила спасительный знак. И истина больше не укроется от меня! Да здравствует Праотец Адриан, владыка, избранный богами!

— Постойте… Постойте! — Марк взмахнул руками. — Вы ошибаетесь!

— Больше нет.

— Да, милорд! Именно теперь — больше, чем когда-либо! Нельзя убивать лорда Десмонда. Грядет страшная катастрофа, и только Десмонд Ориджин может ее предотвратить! Надеюсь, он послушает меня, а его послушает герцог Эрвин. Это единственный способ спасти мир от трагедии!

— О чем это ты?.. — граф нахмурился.

— Об Эрвине Ориджине! Да, конечно, он ошибся, но и вы — тоже! Нужно все это прекратить, иначе… Багряная Смута покажется цветочками в сравнении с этим «иначе»!

— Я не могу ошибаться, — отчеканил Бенедикт Флеминг. — Нет, парень, не теперь. И я не дам тебе поговорить с Десмондом Ориджином. Разве что с его мертвым черепом. Все пойдет так, как я хочу. Ты будешь моим посланником к Адриану, или сгниешь в тюрьме.

— Но послушайте, милорд!.. Вы неверно толковали знак. Вы хотите убить того, кто может спасти мир!

— Какая ересь. Не желаю слушать. Заберите его, — граф кивнул кайрам.

Что я делаю? — подумал Марк, когда воин шагнул к нему. Зачем я это делаю? Я — просто сын сапожника. Я люблю поесть и выпить. Люблю женщин: грудастых и тонких, веселых и умных. Люблю жизнь! Рука северянина легла ему на плечо. Я хочу жить долго, очень долго! Ласкать жен, растить сыновей, увидеть внуков! Так зачем, тьма сожри меня, я это делаю?!

Он рванулся в сторону и с размаху ткнул в ладонь кайра железным цветком. Раздался сухой треск. Воин застыл с открытым ртом. Марк прыгнул на табурет, а с него — на стол.

В ладони графа Бенедикта возник кинжал. Они ударили одновременно, и клинок вошел в голень Марка, но в тот же миг сапог Марка врезался в широкую графскую челюсть. Флеминг клацнул зубами и зашатался. Марк прыгнул к нему, обхватил за шею. Боль так пронзила ногу, что пришлось вцепиться в графа, чтобы устоять. Тело кайра лишь теперь повалилось на пол. Второй воин уже обежал стол и заносил меч.

— Стоять!.. — заорал Ворон, прижимая шип к яремной вене графа.

Кайр остановился. Аббат Хош подкрадывался с другой стороны, сжимая канделябр.

— И ты стой, сука преподобная! Кругом, пошел к двери! Запри ее, а ключ сюда!

Повернулся к воину.

— Выбей окно!

Кайр саданул мечом по стеклу, осколки высыпались за корму «Белой Звезды», в каюту ворвался ледяной ветер.

— Оружие в море.

— Ты будешь долго сдыхать, — сказал кайр. — Очень, очень долго.

— Оружие в море, сказал!

Кайр бросил меч за окно.

— И кинжал. И его клинки, — Марк указал на лежащего.

Три клинка полетели в воду.

— А теперь…

Марк не договорил. Граф Бенедикт ударил его локтем под ребра, одновременно вырвавшись из рук. Марк согнулся, задыхаясь, но удержал цветок. Ткнул наугад, шип вошел в бок Флеминга. По телу пробежала судорога. Граф не успел еще рухнуть на доски, когда Ворон прыгнул в окно.

Зачем я это делаю?.. Секунды полета хватило, чтобы подумать: я жить хочу, тьма сожри!

И он нырнул в ледяные волны.

Глава 38. Колпак

Ноябрь — начало декабря 1774 г. от Сошествия

Герцогство Надежда; герцогство Литленд

— Твоя каша, Колпак, — говорит Форлемей.

Он опускает серебряный поднос на стол, с методичной неспешностью ставит перед Менсоном фарфоровую тарелку и золоченый кубок, выкладывает приборы — по три с каждой стороны, как полагается. Движения Форлемея точны и небрежны, отточены до полного бездумья. На столе возникает яйцо в чашевидной подставочке, цветочная креманка с салатом, хлебница, похожая на ажурную лодочку, стеклянный кувшин с молодым вином, и, наконец, главное блюдо в пузатой глубокой миске. Снежная белизна посуды испещрена узорами, вензелями на эмалевых медальонах. Форлемей сдергивает крышку с главного блюда, наклоняется, тянет ноздрями идущий из миски дымок.

— Твоя каша, — повторяет он. — Ешь давай.

В миске — бобы с грибами и телятиной, приправленные сырным соусом. Но Форлемей всегда говорит одно: «Твоя каша», и не подстраивает слова под нынешнее меню. Менсон не хочет есть. Утром у него никогда нет аппетита, и Форлемей, хорошо зная это, сыплет в тарелку три ложки бобов — ровно столько, сколько Менсон сможет в себя впихнуть. Затем наливает вина в кубок, срезает макушку у яйца всмятку, докидывает в тарелку одну ложку салата. Форлемей — линялый и блеклый, как сотню раз стираный мундир. У него тусклые глаза, брыластые щеки, оттопыренная нижняя губа. Усы густые и пушистые, но бессильные. Уныло свисают ниже подбородка, отчего все лицо Форлемея кажется вытянутым.

Он раскрывает походный складной табурет и подсаживается к столу справа от Менсона. Придвигает к себе бобы с телятиной, запускает вглубь ложку, которой только что насыпал кушанье, и принимается есть прямо из миски. Менсон цедит вино и смотрит, как работают челюсти адъютанта. От этого зрелища в нем просыпается робкий аппетит. Шут берет серебряную вилку, ковыряет кушанье.

— Не вороти носом, а ешь быстрее, — говорит Форлемей. — Мы сегодня не выступаем, но это не значит, что ты можешь рассиживаться. Не успеешь поесть — пеняй на себя.

Говоря это, Форлемей не