Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

Три-четыре месяца. Полгода. Год. Цифры, которые час назад показались бы мне катастрофой, сейчас звучали как лёгкий насморк после подозрения на пневмонию. Подумаешь, месяцы. Дом стоит на своём месте, фундамент не треснул, крыша не провалилась. Ждал сто лет, подождёт ещё полгода.

Вероника молчала. Обычно она встречала проблемы с тем же выражением лица, с каким встречала вызовы на «скорой»: собрано, деловито, без лишних эмоций. Но дом был другим. Дом был не проблемой, а мечтой, а мечты устроены иначе, чем проблемы. У них нет протокола. Их нельзя вылечить адреналином и компрессиями.

— Илья, — сказала она тихо, и голос её дрогнул. Самую малость, на полтона, но я услышал, и от этого полутона у меня сжалось сердце. — Это ведь месяцы работы. Бумажки, заседания, ожидание. А я уже шторы выбрала. Льняные, в гостиную. Бежевые, с рисунком, похожим на колосья. Я нашла их в каталоге позавчера и представляла, как они будут выглядеть с утренним солнцем. Как свет будет проходить сквозь ткань. Я так хотела успеть до весны, чтобы встретить первый снег в нашем доме, в нашей гостиной, с нашими шторами.

Я усмехнулся, подвинулся к ней и обнял. Рукой за спину, притянул к себе. Она уткнулась лбом мне в грудь, и я почувствовал, как её плечи чуть подрагивают. Не плачет. Сдерживается.

— Ну и пусть месяцы, — сказал я тихо, в её макушку, вдыхая запах её волос, знакомый, родной, пахнущий шампунем и чуть-чуть больницей, потому что больничный запах не смывается до конца никогда. — Дом стоит сто лет и нас подождёт. Стены на месте, крыша на месте, яблони в саду на месте. Никуда он не денется, пока мы тут бумажки перекладываем. Главное — никто не умер, никто не болен. Ну, то есть, у меня в палате лежит певица в коме, но это другая история. А шторы повесим позже. Зато будет время выбрать диван.

Она фыркнула. В грудь, тёплым воздухом. Почти смех.

— Диван?

— Диван, — подтвердил я. — Ты видела, какие диваны продаются в Муроме? Это же национальное бедствие. Железные каркасы, обитые материалом, который оптимисты называют велюром, а реалисты — мешковиной. Нам нужен нормальный диван. Мягкий, глубокий, чтобы в нём утонуть и не хотеть вставать. Вот на его поиски уйдёт полгода, как раз в тему.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Я видел блеск её глаз, и этот блеск был уже не слёзным, а другим. Тем, который я любил больше всего.

— Ты специально про диван, чтобы я перестала думать о шторах?

— Работает?

— Немного.

— Тогда давай я ещё про кухонный гарнитур расскажу. Я там видел один, в каталоге, с мраморной столешницей и…

— Заткнись, Разумовский, — сказала она и поцеловала меня.

Я заткнулся. С удовольствием.

Напряжение этого дня — Раскатова, реанимация, Штальберг, Величко, метка, риелтор, иск — всё это осталось за порогом спальни, как грязные ботинки остаются в прихожей. На время. На несколько часов. Достаточно, чтобы вспомнить, ради чего вообще всё это.

В семь утра я уже стоял в Центре.

Малая операционная была предметом моей тихой гордости и громкого раздражения одновременно. Гордости — потому что в ней стоял аппарат УЗИ экспертного класса, один из трёх в Муромской губернии, с возможностью чреспищеводной эхокардиографии.

Раздражения — потому что Штальберг, оборудуя помещение, руководствовался не столько медицинскими стандартами, сколько своим представлением о том, как должна выглядеть «операционная будущего», и результат напоминал гибрид хирургического кабинета с кабиной космического корабля.

Мониторы на стенах. Подсветка пола. Автоматические жалюзи на окнах. Музыкальная система, которую я первым делом отключил и запретил включать под страхом увольнения, потому что оперировать под Вивальди я отказывался принципиально.

Сейчас в операционной царил рабочий полумрак. Он нужен для ультразвукового исследования: основной свет выключен, горят только мониторы аппарата, заливая пространство мягким голубоватым свечением. На экране мерцала заставка, ожидая сигнала датчика.

Тарасов был уже здесь. Стоял у столика с инструментами и раскладывал всё необходимое. Шприцы с седацией в одном ряду, интубационный набор в другом, мешок Амбу наготове, адреналин под рукой.

На отдельном лотке лежал зонд для чреспищеводной эхокардиографии — длинный, чёрный, толщиной с указательный палец, с ультразвуковым датчиком на конце. Выглядел он, прямо скажем, устрашающе. Как маленькая чёрная змея с электронной головой.

— Утро, командир, — Тарасов кивнул, не отвлекаясь от раскладки. — Пациентка стабильна. Ночь без происшествий. Пропофол держит, ритм ровный, давление сто на шестьдесят пять.

— Хорошо. Когда привезут?

— Через двадцать минут. Коровин пошёл за каталкой.

Я кивнул и подошёл к аппарату. Включил режим ЧПЭхоКГ, проверил настройки: частота датчика, глубина сканирования, допплеровский режим для оценки кровотока. Всё в порядке. Аппарат готов. Осталось найти того, кто будет им управлять.

Зиновьева появилась в дверях через пять минут. Халат застёгнут на все пуговицы, волосы собраны в тугой узел, на лице выражение — сосредоточенная тревога.

Александра Зиновьева была лучшим ультразвуковым диагностом в нашем Центре. Она могла читать эхокардиограмму, как опытный чтец читает рукопись: быстро, точно, улавливая нюансы, которые другие пропускали.

Но чреспищеводное ЭхоКГ — это больше манипуляция. Нужно ввести зонд в пищевод пациента, провести его мимо корня языка, мимо глоточного рефлекса, мимо всех защитных механизмов организма, которые кричат «не пускай!», и установить датчик точно за левым предсердием. Нужны руки. Уверенные, спокойные руки, привыкшие к сопротивлению живой ткани.

А Зиновьева… Её руки привыкли к клавиатуре компьютера и страницам учебников. Манипуляции с инструментами, которые вводятся внутрь тела, были не её территорией, и она это знала, и от этого знания нервничала.

— Ты готова? — спросил я, когда она подошла к аппарату.

Зиновьева посмотрела на зонд, лежащий на лотке, и я заметил, как её пальцы чуть дрогнули. Совсем чуть-чуть, на грани видимости. Она тут же сжала руки в кулаки, разжала, сжала снова. Разминка. Снятие тремора.

Я мог и сам все это сделать. Но было одно большое «но». Если они не начнут это делать под моим контролем, то и никогда не научатся. Что они будут делать когда меня не будет рядом. А мне нужно было, чтобы и в мое отсутствие Центр работал, как часы.

Так что уж пускай лучше нервничают, боятся, вытирают потные ладошки и запихивают страх поглубже, но делают! А я подстрахую если что-то пойдет не так.

— Готова, — сказала она, и голос её звучал ровно, но чуть суше, чем обычно. Как пересохшее горло. — Я вчера вечером перечитала