Лекарь Империи 16 - Александр Лиманский

как голос сапёра, который обнаружил, что провод не того цвета. Рука потянулась к шприцу с миорелаксантом, лежащему на лотке. — Ещё минута, и гипоксия станет критической. Если ввести суксаметоний, полная мышечная релаксация через сорок секунд. Спазм снимет. Но дышать она перестанет, придётся интубировать обратно и вентилировать вручную.

Миорелаксант. Препарат, который парализует все скелетные мышцы в теле. Все. Включая дыхательные. Раскатова перестанет сопротивляться. Перестанет давиться. Зонд пройдёт без проблем. Но она также перестанет дышать, и нам придётся дышать за неё, а это значит интубацию, а интубация через спазмированную гортань — это риск, это время, это осложнения.

И ещё одна вещь, о которой Тарасов не сказал вслух, но которую мы оба знали. Миорелаксант расслабит все мышцы. Включая сердечную? Нет, сердечная мышца не скелетная, суксаметоний на неё не действует напрямую. Но при гиперкалиемии, которую он может спровоцировать… Нет, у неё калий в норме, четыре и два, проверяли вчера. Но вчера она не лежала в коме четырнадцать часов, и электролиты могли сдвинуться.

Сатурация восемьдесят пять. Падает. Губы Раскатовой из бледно-розовых стали серыми.

Зиновьева стояла с зондом в руке, и я видел, что она на грани. Пальцы, сжимающие зонд, побелели. Лицо застыло в той маске сосредоточенности, за которой прячется страх. Она хотела помочь и не могла. Она знала, что нужно делать, и не могла этого сделать, потому что тело пациентки отказывалось пускать. Она была лучшим диагностом в Центре, она могла прочитать любую эхокардиограмму, но сейчас от неё требовалось не читать, а действовать руками, а руки упирались в стену спазмированной глотки, и стена не поддавалась.

— Если сейчас не протолкну, у неё сосуд в пищеводе лопнет от напряжения, — сказала Зиновьева, и её голос был таким, каким говорят люди, сообщающие о собственном поражении. — Она слишком сильно давится. Слизистая набухла, я вижу, как зонд упирается в ткань. Ещё немного давления, и будет перфорация. Нужно вытащить.

— Держите ей руки! — рявкнул Тарасов, потому что Раскатова, несмотря на седацию, умудрилась высвободить правую руку из-под хватки Коровина и сейчас тянулась к собственному рту, к загубнику, к зонду. Инстинкт. Слепой, неуправляемый инстинкт живого организма, который чувствует инородное тело в горле и хочет одного: убрать. — Если она вырвет зонд сама, порвёт себе пищевод к чёртовой матери!

Семён метнулся из угла, перехватил руку Раскатовой, прижал к столу. Мягко, но крепко. Его перебинтованные ладони легли на её запястье, и он удерживал её с той осторожной силой, с какой держат птицу, чтобы и не отпустить, и не раздавить.

Сатурация восемьдесят три.

Тарасов стоял со шприцем миорелаксанта в руке, большой палец на поршне. Ждал моей команды. В его глазах я читал расчёт: ещё тридцать секунд гипоксии, и мозг начнёт страдать. Ещё минута, и последствия будут необратимыми. Решай сейчас, командир. Суксаметоний, интубация, вентиляция руками, зонд в расслабленный пищевод. Или отступить, вытащить зонд, стабилизировать, и потерять единственный шанс увидеть, что прячется в сердце этой девчонки.

Я стоял между Зиновьевой с зондом и Тарасовым со шприцем, и в моей голове за эти несколько секунд прошла целая война.

Если прервать, второго шанса не будет. Раскатова придёт в себя, испугается, откажется от повторной процедуры. Или согласится, но слизистая будет раздражена, и спазм будет ещё сильнее. Или мы подождём день, два, неделю, а за это время невидимая пробка снова упадёт на клапан, и на этот раз мы можем не успеть. Первая реанимация была чудом. Вторая чудом не бывает.

Если давить силой, если продолжать проталкивать зонд через спазмированную глотку, можно порвать пищевод. Перфорация пищевода — катастрофа. Медиастинит, сепсис, смертность пятьдесят процентов даже в лучших клиниках. И вместо одной проблемы у меня будет две: дыра в пищеводе и невидимая пробка в сердце.

Миорелаксант? Решение. Грубое, рискованное, но решение. Парализовать мышцы, снять спазм, ввести зонд в расслабленный пищевод. Цена — полная остановка дыхания. Придётся интубировать снова, вентилировать вручную, и всё это время Раскатова будет полностью беспомощна, парализована, не способна ни вдохнуть, ни кашлянуть, ни защитить свои дыхательные пути. Если что-то пойдёт не так с интубацией, если трубка встанет неправильно, если вентиляция окажется неадекватной…

Сатурация восемьдесят один.

Время вышло.

Глава 9

Случилось то, чего я не ожидал.

Коровин двигался так быстро, что я едва успел заметить.

Он стоял у изголовья, удерживая плечи Раскатовой, и вроде бы ничего не предвещало — обычная поза ассистента, крепкие руки на пациенте, спокойное лицо. А потом он просто сделал два движения, и мир изменился.

Первое: его левая рука перехватила запястье Зиновьевой. Мягко, почти нежно, как перехватывают руку ребёнка, который тянется к горячей плите. Зиновьева дёрнулась от неожиданности, подняла голову, открыла рот — и встретила взгляд Коровина. Спокойный, ровный, без тени упрёка. Взгляд, который говорил одно: не двигайся. Стой. Держи зонд на месте. Я сделаю остальное.

Второе: его правая ладонь, широкая, тяжёлая, с короткими пальцами, привыкшими к грубой работе, легла на шею Раскатовой. Так ложится ладонь на клавишу рояля перед тем, как взять аккорд.

Большой палец скользнул за ухо, нашёл что-то там и мягко надавил. Точку, место, область, я не видел точно, потому что его рука закрывала обзор. Одновременно второй рукой он чуть сместил челюсть Раскатовой вперёд и наклонил её голову на два-три градуса, не больше. Крохотное изменение угла. Почти незаметное.

И наклонился к её уху.

— Тихо, маленькая, — произнёс он.

Голос Коровина я слышал сотни раз: за обедом, на обходах, в ординаторской. Низкий, густой, неторопливый бас, которым он обычно произносил вещи вроде «каша сегодня без соли» или «полотенца в третьем шкафу».

Но сейчас это был другой голос.

Та же тональность, та же глубина, но с чем-то, что шло не из горла, а из грудной клетки, из самого нутра, и действовало на тот пласт нервной системы, который отвечает за доверие и безопасность. Как сигнал «всё хорошо, опасности нет».

— Глотай, — говорил Коровин, и его большой палец за ухом Раскатовой делал медленные круговые движения. — Сама глотай. Не бойся. Вот так. Пошла водичка. Глоточек. Ещё один. Умница.

Я смотрел на монитор и не верил своим глазам.

Пульс: сто тридцать. Сто двадцать. Сто десять. Сто. Девяносто.

Он падал. Плавно, ровно, как падает температура в остывающей воде. Тахикардия отступала.

Сатурация: восемьдесят два. Восемьдесят четыре. Восемьдесят шесть. Восемьдесят восемь.

Поднимается. Раскатова начала дышать. Гортань, которая секунду назад была замкнута наглухо, как стальной засов, расслабилась. Воздух